Реки огненные
Шрифт:
Боцман, по старой привычке, поймал горсть мух, выжал в стакан, долил горючим и уркнул одним духом.
На стрежне
заиграли сердца
блестко.
– Не пофартит, так всей коллегией гайда в Уманыцину гулять!
– Натуральная воля и простор широких горизонтов.
Старик в скул:
– Нет, годки, я свое отгулял. Убежало мое времячко, на конях не заворотишь... Судьба, верно, мне сдохнуть тут.
– Завей слезу веревочкой... Ноги запляшут...
Мишка, захлебываясь пьяной икотой, оживлял в памяти переплытые радости:
– Жизня дороже дорогова... Пьянку мы пили, как лошади.
Денег - бугры! Залетишь в хутор - разливное море: стрельба, крик, буй, кровь, драка... Хаты в огне! Хутор в огне! Сердце в огне! Цапай хохлушку любую на выбор и всю ночь ею восхищайся!
– И сахар, и калач?
– Уу, не накажи бог.
– Церковь увидишь, и счас снарядом по башке щелк.
– Да, церкви мы били, как бутылки.
– Впереди жизни бежали, так бежали - чоботы с ног сваливались.
Ой, яблочко
Да с листочками,
Идет Махно
Да с сыночками...
Дробно чечетку рванул Ванька.
Замахал старик рукавами, зашипел:
– Тишша... На грех старпом услышит, загрызет.
– Качали мы его. Какой-нибудь интеллигент из деревенской жизни.
Федотыч заспорил:
– Ну, нет. Он хотя и не горловой, а в службе строгость обожает. Дисциплинка у них на ять. Камсалисты, понятно, крупа крупой и в работах еще не совсем сручны, но и счас уж койкому из стариков пить дадут. Хванц... Ругаться им по декрету не полагается, это зря. Без ругани какой моряк? Слякоть одна, телята...
– А мы в замазке остаемся?
– Зашло паше за ваше...
Сидели Мишка с Ванькой на столе, и все в них и на них играло, плясало. Плясали, метались глаза. Дергались вертляво головы. Прыгали плечи. Скакали пальцы в бешеном галопе.
Трепыхались руки, как вывихнутые. Убегали и скользили копыта. В судороге смеялись, радовались, едко сердились горячие губы, торопливо ползали юркие уши. Зудкая ловкость, узловатая хваткость, разбитые в нет ботинки, вихрастые лохмы, язык в жарком вьюхре...
Все в них и на них орало:
Скорей,
скорей,
даешь!
Старик свое дугой выгибал:
– Как-то с весны ходили мы в море котлы пробовать. Ночь накрыла, буря ударила. Закачало, затрепало нас. Авралила молодежь. Ребячьи руки, а было чему подивиться. Клещи! Бегали по команде, ровно гайки по нарезу... Годик-другой, и морячки из них выйдут за первый сорт.
Беспокойно зашебутились дружки:
– Заткнись, за лычком тянешься.
– Крутись не крутись, в комиссары не выпрыгнешь.
Закостерился боцмаш
– Растуды вашу, сюды вашу, чего хорохоритесь?
– А мы тебе жлобье, што ль?
– Нашел чудаков!
Ванька плеснул старику на лысину опивками кофейной гущи.
Мишка заржал и
в сон, как в теплое тухлое озеро.
5
Из койки боцман вывалился рано и отправился в обычный утренний обход. Легким шагом топтал кубрик, жилую палубу.
На все кидал зоркий хозяйский глаз. Проверил вахту, зевнул в утро, мелким крестом захомутал волосатый рот и пошел к портному Ефимке за утюгом.
Умывался Федотыч с душистым мылом, старательно утюжил суконные шкеры: к капитану, а по-советски сказать, к командиру собирался.
Ванька валялся на полу,
поднял Ванька хриплую голову.
– Брось, Федочч, до дыр протрешь... Кха-кха!.. Достал бы ты лучше похмельки.
И Мишка из-под стола голос подал:
– Растурился бы капусты кислой аль рассолу... Истинный господь, кирпич в горло не лезет...
В двенадцать, с ударом последней склянки, втроем в капитанскую каюту: боцман - деревянный и строгий, Мишка с Ванькой - виноватые, опухшие, мятые, ровно какое чудище жевало-жевало да и выплюнуло их.
Капитан с кистью.
Перед капитаном лоскут размалеванного полотна: море, скалы, облака... Наклонит капитан голову набок, поглядит, мазнет слегка. На другой бок голову перевалит, глаз прищурит, еще мазнет... Шея у него, как труба дымогарная, ноги - тумбы, лапы - лопасти якорные, пальцы - узлы, спина кряж; хороший капитан, старинной выварки.
На боцмана по привычке утробно рыкнул:
– Ну?
Федотыч шагнул.
– Мы, Вихтор Дмитрич...
– Подожди. Видишь, я занят.
Мишка с Ванькой глазом подкинули капитана и ни полслова не сказали, а подумали одно: ежели топить, большой камень нужно... Вспомнился восемнадцатый годочек, когда в Севастополе офицеров топили...
В каюте по стенам вожди, модель корабля, гитара на шелковой черной ленте. К стене прилип затылком трюмный механик Черемисов: жидкие ножки подпрыгивали, сосал сигару, пожалованную самим, рыбий глаз на картину косил.
– Недурственно, знаете... Ей-богу, недурственно... Перелив тонов и гармонии красок, знаете, эдак удачно схвачены.
Капитан упятился на середину каюты, откинул могучий корпус и прищурился.
– Дорогой мой, а не кажется ли вам, что эти камни кричат?
Бесстрашный боцман попятился, а Черемисов закашлялся.
– Камни?.. Да, как будто, действительно, того...
– Чаек нет, - сказал Ванька, - а без чайки и море не в море... На озере и то утки, например...
Капитан грозно нахмурился, просветлел, раскатисто расхо-хо-хотался и хлопнул Ваньку по тощему брюху.
– Верно! Люблю здоровую критику! Очень верное замечание... Ты кто такой?
Федотыч:
– Мы, Вихтор Дмитрич...
Утакали,
удакали,
съэтажили дела по-хорошему.
Из каюты капитановой вывалились в богатых чинах:
Ванька - баталер, Мишка - кок.
По палубе комиссар.
Дружки колесом на него.
– Даешь робу, товарищ комиссар!
– Рваны-драны, товарищ комиссар!
Ванька вывернул ногу в разбитом ботинке. Мишка под носом комиссара перетряхнул изодранную в клочья фуфайку.
– Полюбуйтесь, товарищ комиссар...