Чтение онлайн

— А потом? — спросил я в нетерпении.

— Потом я добрался до Лондона, нашел деловых партнеров папаши и отплыл во Фландрию, где вступил наемником в боевой отряд. Все в соответствии с тем планом, который мы разработали для тебя, Пэтч, помнишь? Я отлично понимал, что домой возвращаться небезопасно, да и не горел желанием объяснять все своему папаше. Но выбор был совершенно правильный, не так ли? Путь, который должен был стать твоим, в итоге привел меня к тебе! — И он удивленно помотал головой.

— Ты еще не закончил, братец, — напомнил я, теряя терпение.

— Да больше и рассказывать-то не о чем. Я нашел отряд сэра Эндрю Харди, «Черный вепрь», в Антверпене, и понравился им — к тому времени я уже мог вертеть башкой, что тоже помогло. Я… нет, правда, с тех пор ничего особенного и не произошло, Пэтч. Солдатская доля, как оказалось, — дело очень скучное. Мы болтались по всей Фландрии, набивали себе брюхо, жирели и тупели. Потом потихоньку тронулись на юг, когда чуть запахло войной, и целый месяц торчали в Бордо — только ели, пили и щупали толстых французских баб. — Билл вздохнул и посмотрел на свои ладони. — Этим мягким и избалованным ручкам, судя по их виду, скоро предстоят большие испытания, — озабоченно произнес он. — Как я понимаю, от меня может потребоваться, чтобы я занимался тем, — тут он сделал совершенно безнадежный жест и скорчил гримасу благородного возмущения и ужаса, — что называют работой.

— Это точно, работать тебе еще как придется, мой мальчик! Еще как придется! — воскликнул я и отнял у него кувшин с вином. — Для начала — хватит пить. — Мы немного померились силами, отнимая друг у друга кувшин — я пытался осушить его до дна, захлебываясь, кашляя и плюясь вином на палубу и на себя, — потом долго хохотали, до слез. Вытирая глаза, я вспомнил кое о чем и обратился к нему: — Послушай-ка, братец. Ты отлично умеешь драться! Этому типу ты очень умело проткнул глаз, прямо как опытная швея вставляет нитку в иголку. В Бейлстере тебя такому не учили. Я что-то не помню, чтобы ты таскал с собой нож.

— Ну, меня научили эти ребята. Решили, что у меня есть природные… способности. Эти наемники, они ведь сражаются за деньги. И из-за денег. И везде, где они собираются, всегда вспыхивают всякие маленькие войны, Пэтч, прямо как лесные пожары в засуху. У отряда «Черный вепрь» случилась свара с бандой каталонцев, которых вышвырнули из Греции. Они с чего-то вообразили, будто мы перехватили у них какой-то контракт… Это… это было совсем не так, как в Бейлстере, поверь мне. Ничего похожего на пьяных школяров, задирающих стражников. В отряде хотели повязать меня кровью. Затеяли драку на маленькой ярмарке во Фландрии и пихнули в самую гущу схватки. Выбор был простой: убивать или самому стать трупом. И вот он я, весь перед тобой. Потом это повторилось, и не раз. Повязали они меня кровью, это уж точно! Но, ты знаешь, в этом тоже что-то есть. Я теперь… — Он посмотрел на меня и улыбнулся: жестокая, горькая улыбка и самый честный взгляд, каким Билл одарил меня за весь этот день. — Я хорошо всему этому научился, Пэтч. Нет, мне вовсе не нравится убивать. Мне нравится сам бой, сама схватка, а вот убивать… — Он покачал головой. — Дай еще вина, пожалуйста. Прошлой ночью, брат, — это у тебя было впервые?

Я несколько ужасных секунд не мог сообразить, что ему ответить. Откуда он узнал про бордель?! Потом я понял, о чем он.

— Это не первый бой, но первый раз… — Я прижал ладони к вискам. — До этого я никогда не убивал человека. Было бы гораздо лучше, если бы мне не пришлось этого делать. Лучше бы он жил, а я валялся там мертвый…

— Но ты остался в живых. Сидишь вот тут, пьешь вино под огромным синим куполом небес. Разве плохо? Надо убивать, Пэтч, или сам станешь трупом. Я предпочитаю жить, братец. А после долгого пути, что выпал на твою долю, и всех жестоких испытаний ты, я думаю, тоже.

— Все не так просто, как ты говоришь.

— Нет, это так, брат. Истинно так. — Он закинул руку за голову и закрыл глаза. Солнце светило на нас обоих, но когда я растянулся рядом, чтобы понежиться в его лучах, меня все еще пробирало холодком, хотя никакой тени тут не было.

Пробило пять склянок, и я встал на вахту. Билла Димитрий послал чистить оружие, которому выпало столько работы на берегу. Анны по-прежнему не было видно, но работы хватало, потому что «Кормаран» уже вышел из устья Жиронды и теперь плыл по тихому, спокойному морю. Я был только рад не думать ни о чем, кроме ветра и канатов. Мы обогнули мыс Понт де Грав и повернули к югу, скользя мимо длинной песчаной косы Аркашона и направляясь к Байонне. Солнце медленно клонилось к западу, и вот наконец, когда запалили огонь в жаровне, чтобы разогреть ужин, на палубе появилась Анна. Мы как раз готовились лечь на другой галс, так что я никак не мог бросить вахту, но она заметила меня и приветственно махнула рукой. На ней была простая туника из какой-то темной, дорогой на вид ткани, черные волосы спрятаны под белую шапочку. Она выглядела совершенно невинной и в то же время такой манящей, что у меня кровь застучала в висках, словно нашептывая: «Это твоя женщина». Я потряс головой в счастливом неверии, но тут парус хлопнул и наполнился ветром, на палубе возникла минутная суета, и когда я закрепил шкот и обернулся, она уже почти скрылась в каюте капитана и не оглянулась в мою сторону. Следом за ней туда зашел Жиль и прикрыл за собой дверь. Этого и следовало ожидать. Матрос Микал ел вместе с остальной командой, но от принцессы Анны Дуки Комнины вряд ли можно было ожидать, чтобы она уселась, скрестив ноги, возле котла и перебрасывалась шуточками с такими, как мы, хотя я подозревал, что она, вероятно, предпочла бы именно это. Тем не менее мной опять овладело дурное настроение, и когда меня хлопнули по плечу, чтобы сменить на вахте, я едва смог заставить себя подойти к жаровне.

Нынче вечером все рассказывали о своих приключениях на берегу, разные истории, а мне вовсе не хотелось вспоминать свою, хотя я знал, что ее из меня все равно вытянут. Мне не доставляло никакого удовольствия смаковать то, что я сделал, но когда пришла моя очередь и по кругу пустили кувшины с добрым бордо, я понял, почему солдаты так любят толковать о своих боевых делах. Без конца рассказывая и перемалывая это вновь, можно унять боль, угнездившуюся глубоко в душе. Я не из тех, для кого каждое убийство — очередной знак доблести, и, сказать по правде, глубоко в душе, в самом изуродованном ее уголке несу все шрамы от ран, которые кому-то когда-то нанес. В тот вечер, однако, когда мы вновь и вновь повторяли свои смертельные выпады и удары, я стал полноправным членом команды, частью «Кормарана» — навсегда. Я дрался и убивал, а нынче вечером внес свою лепту в живую летопись в этом тесном кружке, и когда мне уже в третий раз пришлось вскочить и показать, как я всадил нож тому типу под ребра и держал его тело на клинке, пока он не выдохнул мне в лицо собственную душу, я почувствовал, что нахожусь среди друзей, что наконец-то оказался дома.

А потом я спал как бревно и проснулся на заре от того, что корабль подо мной здорово качало. Возле Сан-Себастьяна мы попали в шторм, и он преследовал нас до самых Геркулесовых Столпов [52] — сплошные темно-зеленые волны без конца перекатывались мощными потоками через палубу, жуткие молнии сверкали над топом мачты. Билл, которого команда приняла вполне дружески, прилагал все силы, чтобы научиться работать с парусом, чему посвящал все время, свободное от блевания, свесившись с кормы. Проку от него как от товарища было немного, так он осунулся и побледнел, но мне доставляло какое-то мальчишеское удовольствие учить его всему, что сам я успел познать в этом новом и чужом мире. Ему, вероятно, этот мой энтузиазм и настойчивость казались немного утомительными, он уже не верил моим уверениям, что морская болезнь скоро его отпустит, ведь сам я от нее не страдал. Однако в отличие от многих, кто умолял высадить их на берег или даже пытался наложить на себя руки, Билл упрямо продолжал выполнять свои обязанности, что очень нравилось команде, да и мне тоже.

Геркулесовы Столпы оказались и в самом деле воротами, миновав которые мы оставили за кормой и скверную погоду. Я, должно быть, выглядел как дурак, бегая от одного борта к другому и напрягая глаза, всматриваясь то в берег Испании и огромную массу утеса Джебель-аль-Тарик [53] , то в далекие коричневатые берега.

Африка. Мы будто попали в совершенно иной мир, где дуют горячие ветры и стоят теплые ночи. Билл наконец обрел морскую закалку, и мы все время потешались над тем, какой он стал худющий. «Я всю свою прошлую жизнь просто выблевал», — заявил он как-то. Я впервые ходил без рубашки, и моя бледная английская кожа стала сначала болезненно-красной, а потом коричневой. Даже с зубами было теперь намного лучше. Единственное, чего мне не хватало, так это Анны.

С того момента когда предстала перед экипажем в женском обличье, она держалась от меня на расстоянии. Я, конечно, понимал почему. Она уже не могла напялить на себя парусиновые штаны и рубаху и вновь стать Микалом, а я к тому же помнил, что, впервые ступив на борт, она очень опасалась мужчин — и не без причин; хотя потом, думаю, ей удалось перебороть свои страхи. Теперь она чувствовала себя среди них вполне безопасно, хотя и не слишком комфортно. Но именно меня она избегала весьма старательно, а я, словно дурак, никак не мог понять причин этого. Дни она проводила в обществе капитана и Жиля или с Низамом на мостике — это было мое любимое место на «Кормаране», куда я теперь почти не имел времени забежать. Даже Билл, в ком снова загорелся былой огонь веселого плутовства, находил время постоять с ней, опершись на фальшборт, и рассказать что-нибудь смешное. Когда мы разговаривали, она казалась какой-то отстраненной или вообще думающей о другом, а однажды, когда мы ужинали вместе за капитанским столом, едва перемолвилась со мной словом. Мне ее ужасно не хватало, хотя она каждый день была у меня перед глазами. Потом я начал беспокоиться, беспокойство перемешивалось с чувством вины и недоумения, пока я не убедил себя, что сам тому причиной. Она никогда и не стремилась делить со мной постель — я принудил ее к этому. А потом по собственной глупости завел в засаду и вынудил убивать. И теперь она, несомненно, ненавидит меня так же сильно, как я ненавидел себя сам.

Это были черные дни, несмотря на прекрасную погоду и спокойное море; прошло не более двух суток, как мы миновали Столпы, а я уже впадал в отчаяние, более глубокое, чем когда-либо мог себе вообразить. Черные соки меланхолии и уныния наполняли меня, как дым от коптящей свечки чернит стенки закрытой лампы. Сцена кровавой схватки все время стояла перед глазами, то словно смазанная, то в мельчайших подробностях, еще более четких, чем это было на самом деле. Я то и дело ощущал сопротивление тела своего противника у себя на клинке, а потом его падение. Я вспомнил, что когда он умер, я почувствовал запах дерьма — значит, это расслабились его кишки. Потом перед глазами вдруг возникало лицо дьякона Жана, искаженное предсмертным ужасом от того, что с ним случилось. Я слышал, снова и снова, плеск его горячей крови, падающей на пол кафедрального собора, и этот звук смешивался с воплями сумасшедшего отшельника на острове, когда я его покалечил. Сколько смертей, сколько боли! И все от моих рук, все из-за меня. И Анна… Может, оттого, что наша ночь любви столь внезапно сменилась кровавой схваткой, я едва мог думать о том, через что нам пришлось пройти вместе, ощущая во всем этом нечто мерзкое, причем мерзавцем был я сам. Мне начали сниться зловещие сны, потом сон стал приходить все реже и реже, что оказалось сущим спасением. Я стал избегать компании, даже компании Билла, и, когда был свободен, просто сидел за бочкой с водой, обхватив руками колени, молча и неподвижно, целыми часами.