Чтение онлайн

Я даже почти забыл про чудо, вернувшее мне Билла. Настолько забыл, что нередко, когда моя истерзанная совесть особенно меня заедала, снова видел, как кистень сэра Хьюга обрушивается ему на голову, и его смерть добавляла тяжести моему чувству вины, хотя он ходил по палубе в нескольких шагах от меня. По большей части я воспринимал его присутствие как нечто само собой разумеющееся, а у него хватало сообразительности оставить меня в покое. Он, кажется, чувствовал, когда тучи надо мной слегка редели, и в такие моменты нам снова было легко друг с другом. Однажды ночью, когда солнце во всем своем обычном великолепии скрылось за холмами Испании, когда на небе высыпали звезды, а кильватерная струя «Кормарана» засверкала и засияла, я почувствовал, что поражен и подавлен всей этой красотой, и мне внезапно захотелось заслониться от прекрасного мира, на дивном лике которого я был всего лишь грязным пятном. И, раздобыв бурдюк с вином, я принялся переливать его в себя. Если бы море было наполнено вином, я бы с радостью выпрыгнул за борт, пошире раскрыв рот, но хотя ни один бурдюк на свете не мог вместить достаточно спиртного, чтобы унять мои мучения, позднее, тем же вечером, — промежуточный период полностью исчез у меня из памяти — я обнаружил, что стою на носу, тяжело навалившись на леер ограждения, и любуюсь узким серпом молодой луны, желтым, словно сноп спелой пшеницы, скрывающимся за невидимым горизонтом.

Здесь, на юге, сверкали звезды, яркие, как в Девоне зимней ночью. Я с почти маниакальным упорством — подобная ложная ясность ума обычно приходит с выпивкой — пытался измерить невообразимые расстояния между ничтожным собой, болтающимся на поверхности моря, и луной, заключенной в свою хрустальную оболочку, и еще более отдаленными точками, расположенными позади планетарных сфер, и самой отдаленной поверхностью, на которой закреплены звезды, и еще более далекой, самой Primum Mobile [54] . Брат Адрик давал мне в аббатстве читать «Almagest»Птолемея [55] , и хотя я понял, что там было написано, как муравей может понять геометрию, огромная машинерия из эпициклов и дифферентов [56] , чудесная логическая сложность всего этого не переставала наполнять меня ощущением радостного восхищения. Сегодня, однако, я думал о расстояниях, о бесконечности дорог в пустоте и об одинокой музыке сфер, вращающихся на своих неизменных орбитах. Луна прибывала, и мне был виден слабый намек на полнолуние, как продолжение рогов молодого месяца, расставленных, будто мерная вилка.

Подошел Билл, встал рядом, и мы передавали друг другу мех с вином и любовались странным мерцанием воды в кильватерной струе. Я хотел побыть один, поэтому не произнес ни слова, но он после недолгого молчания прокашлялся и сказал:

— Я, кажется, нарушил твое… одиночество, Пэтч.

Я пожал плечами и ничего не ответил.

— Я знаю, что такое черная меланхолия, братец, — продолжал он.

Помимо собственной воли я удивленно обернулся:

— Ты?

— Ну да, а почему бы и нет? Со мной было точно так же в первые дни в… отряде. Я совсем пал духом, настолько, что уже подумывал, скоро ли затянется петля у меня на шее и покончит со мной. Но так ни до чего и не додумался, а голову ломал долго. Может, даже слишком долго, потому что, пока мучился и спорил с самим собой, стал гораздо лучше себя чувствовать и жизнь понемногу вернулась ко мне.

— Каким образом? И отчего?

— Ну, там было много всего, о чем… — Он помолчал и посмотрел на меня с таким затравленным видом, какого я ни разу у него не видел. — Ну, не знаю. Может, это был шок оттого, что меня вышвырнуло из привычного мира. Да еще по башке мне врезали. Многое может вызвать прилив черной желчи. Однако теперь со всем этим покончено. Именно это я и хотел тебе сказать: все проходит. Время — хороший лекарь, не хуже любого зелья, в этом я уверен.

— Я тоже об этом думал, — признался я невольно. — Но это, мне кажется, слишком легкий выход.

— А как насчет утешений со стороны матери церкви? — спросил он. — Мне они не помогли, но вот тебе…

— Никакого проку, Билл. — И я поведал ему о своих прозрениях в кафедральном соборе Гардара.

— Значит, тяжкий камень долго лежал у тебя на душе, — заключил он. — Ты утратил веру… Я не теолог, не Альберт Великий [57] , упаси Бог! Да и вера моя никогда не была такой крепкой, как у тебя, Пэтч, — ужасное признание, не так ли? И не говори, что ты об этом не подозревал! Но когда верующего лишают всего, во что он верил, он становился чем-то вроде каменного дома, сожженного пожаром: стены стоят, но внутри уже ничего нет — ни комнат, ни лестниц, ни украшений, кроватей, столов, всего привычного и знакомого, — все сгорело. Если стены прочные, дом можно восстановить — со временем. Но это будет другой дом, незнакомый, Пэтч, не твое родное жилище.

— Значит, ты не Альберт Великий? Тут ты прав. Ты даже не учитель из бедняцкой школы под открытым небом, братец!

Однако следовало признать, что Билл все правильно понял. Веру я утратил. И хотя вовсе не стремился вновь ее обрести — правда, странно было осознавать, насколько быстро привычный, утвердившийся за всю предыдущую жизнь ход мыслей может вдруг представиться лишь детскими суевериями, — пустоту, что после нее осталась, еще предстояло заполнить чем-то столь же существенным.

— Я живу как дикий зверь, — сказал я ему. — Дышу, ем, сплю, работаю… И никакой цели, кроме как остаться в живых. Да к тому же я все менее уверен, стоит ли из-за этого беспокоиться.

— Да просто ради самой жизни — чего ж еще? Ты плывешь на «Кормаране», рядом с тобой братство из отличных парней, сущих мерзавцев и негодяев, включая меня самого. У тебя есть две руки, две ноги, два глаза, ты силен… не говоря уж о том, чему успел научиться. Разве этого мало, чтобы заполнить пустоту в душе?

Жестом, полным безнадежности, я поднял руки вверх.

— Я уже заполнен, брат, заполнен до краев ощущением собственной вины. Для чего поддерживать собственное существование, если это приходится делать за счет других? Я живу как зверь, но я ведь не зверь! Я человек, и если Господь или Сын Его, Иисус Христос, не станут меня судить, я должен судить себя сам.

— Ага! — вскричал Билл. — Вот тут ты и попался! Ты прямо как змея, кусающая себя за хвост… как ее зовут…

— Ouroboros [58] , — пробормотал я.

— Она самая. Но вместо собственного хвоста ты навалился на собственную башку и вбил ее по самые плечи, а теперь принялся и за внутренности. Ты слеп ко всему, кроме самого себя. Ко всем, кроме себя. Давай вылезай наружу, Пэтч. Там, куда ты залез, видимо, очень темно.

— Все совсем не так, — огрызнулся я.

— А как? Ты разве ничему не научился с тех пор, как мы ушли из дома? Тебе надо ухватиться за жизнь как следует, крепко, и жать, пока сок не пойдет. Пэтч, у тебя все здорово получалось, пока я не появился. А как насчет леди Анны? Как ты думаешь…

— Я не стану обсуждать принцессу Анну! — резко бросил я, вскакивая в ярости, что удивило нас обоих.

— Мир, мир… я ничего такого не хотел сказать, сам небось знаешь. Сядь и выпей еще.

Что я и сделал, но только на минутку. Потом, вежливо пожелав спокойной ночи, отправился к своему спальному месту. И провалялся всю ночь без сна, пока мои злость и ярость не превратились наконец в жалость к самому себе. Не знаю, на кого или на что я злился, не в силах более управлять своими настроениями, словно пчела, подхваченная ураганом и неспособная сама выбирать, куда ей лететь. Мне требовался кто-нибудь — я был не в состоянии даже придумать, кто именно, — могущий подойти ко мне и смыть все грехи; я чувствовал, что этот некто сумеет такое сделать. Но в ту ночь мне не обломилось никакого святого причастия, не открылось таинства; компанию составляли одни только звезды, насмешливо подмигивавшие из своего холодного далека.

Мы плыли и плыли по изумительно красивому морю. Земля лежала слева, по бакборту, но далеко: виднелась лишь тонкая багровая полоска на горизонте. Мы шли по направлению к Италии, на встречу с огромным городом Пизой — по крайней мере это я знал от капитана, а если он сообщил мне еще что-то, то я не запомнил, настолько был погружен в собственные несчастья. Я говорю «погружен», но на самом деле ощущение было такое, словно меня закрутило в саван, хотя я еще мог ходить и двигать всеми членами, но внутри у меня все умерло. Исаак теперь внимательно за мной наблюдал и пичкал всякими зельями, пилюлями и отварами — укропным, из руты, из иссопа, да еще пчелиным молочком, словом, всякими чудесными средствами из своих запасов, о которых я никогда не слышал. Вкус у них был такой же горький, как у придорожной травы. После его процедур меланхолия иногда отступала, достаточно надолго, и тогда я любовался умными дельфинами, что приплывали приветствовать «Кормаран», крутились в нашей кильватерной струе или устраивали с нами гонку, которую всегда выигрывали. В такие дни мы с Биллом предавались нашему старому развлечению, наслаждаясь компанией друг друга, хотя я ощущал, что он обращается со мной очень осторожно, словно я могу вдруг сломаться. Однажды днем я заметил косяк рыбы, выпрыгивающий из воды весь разом, расправляя плавники-крылья. Они летели подобно сверкающим струйкам какое-то расстояние, а затем ныряли обратно в воду. Вскоре это чудо — чудо для меня, другие и внимания-то не обращали — стало обычным явлением, и когда десяток-другой рыб теряли направление и с грохотом падали к нам на палубу, я едва замечал, что их добавляли к вечерней трапезе. Я стал заядлым рыболовом, поскольку это был наилучший предлог проводить свободное от вахт время, высунувшись за борт и глядя в волны. Меня не волновал улов, но этим интересовалась команда: странные, красивые, а иногда и уродливые создания были одинаково хороши на вкус. Однажды, кажется, в тот день, когда мы заметили на горизонте остров Форментера и тащились мимо гор Мальорки, я, ничего не подозревая, закинул удочку прямо в косяк макрели и начал таскать их одну за другой, лихорадочно привязывая новые крючки к своей леске, и тут все свободные от вахты бросились ко мне со своими удочками, и вскоре палуба была усыпана бьющимися рыбинами, сверкавшими, как ожившая кольчуга. Все — даже капитан с Жилем и Анна — бросились собирать их: хватали, оглушали и кидали в бочки для засолки, которые Гутхлаф вытаскивал из трюма. И когда я в очередной раз наклонился за рыбиной, то услышал вскрик и увидел, как Анна отбивается от макрели, дергающейся у нее в руках. Она отбросила ее в сторону, нагнулась и схватила другую извивающуюся рыбину, а потом с торжествующим смехом швырнула ее в кого-то из экипажа. Бросок был меткий: она угодила Биллу прямо по его крючковатому носу.