Чтение онлайн

Роман «Возвращение» несет на себе отпечаток воспоминаний Ремарка не только в виде места действия — Оснабрюка и его окрестностей. В нем немало эпизодов и действующих лиц, так или иначе связанных с биографией писателя: учительская семинария; бунт вернувшихся с фронта солдат против старых и новых учителей, закосневших в своем неприятии исторических перемен; поездка делегации учащихся в столицу для переговоров с властями о сроках учебы и льготах при сдаче выпускного экзамена; разнообразные события в жизни сельского учителя Эрнста Биркхольца; друзья и фронтовые товарищи автора как прообразы некоторых героев романа. Биографический фон, безусловно, важен, но важнее тот факт, что своим новым сочинением Ремарк нарушил еще один негласный запрет. Генрих Бёлль нарушит табу в своих ранних романах, исследуя судьбы возвращенцев и разоблачая реставрационные тенденции в эру Аденауэра. Ремарк делает это через 12 лет после окончания Первой мировой войны, описывая политическую и моральную атмосферу в стране, которая отрицает свою вину в развязывании этой войны и не чувствует своей ответственности за миллионы погубленных этим побоищем жизней.

Роман пишется в годы, когда германский национализм вновь в открытую обозначает свои цели, находя у населения понимание и поддержку. Реванш за Версаль, перевооружение армии и тезис о «народе без жизненного пространства» широко пропагандируются не только Гитлером и его сторонниками. Немецкие националисты, ведомые Альфредом Гугенбергом, командование рейхсвера и «Стальной шлем», объединяющий бывших офицеров, выступают с не менее радикальными требованиями. Их объединяет ненависть к республике, их сплачивают одинаковые акции и жесты. Призывы к установлению авторитарной власти и возвращению «Отечеству» героической роли милитаризованного государства с одобрением воспринимаются в кругах католического центра.

Хотя действие нового романа происходит в ранние дни республики, написан он, несомненно, как своего рода предупреждение современникам в той фазе их жизни, когда уже становятся видны все признаки крушения немецкой демократии. Ремарк не страшится занять позицию гораздо более откровенную, нежели в романе «На Западном фронте без перемен». Политическое окружение, в котором его герои отстаивают свою точку зрения, описано во многих пассажах точно и метко, хотя и не в форме широкого общественно-политического анализа или с вовлечением в него легко угадываемых деятелей той эпохи, как это сделали Арнольд Цвейг в своем цикле «Большая война белого человека» и Лион Фейхтвангер в своей книге о Баварии или Ярмарке справедливости («Успех», 1930). Ремарк же «поучает» своих читателей без прикрас, и это хорошо видно по тому, как он оценивает начальный период «Веймара», когда не были осмыслены ни причины, ни последствия мировой войны.

Уже в начале первой части романа происходит короткий разговор, предвещающий трагический сценарий ближайших лет. Боевые действия закончились. На дворе — революция. «Ну вот, Вайль, вы и дождались своего времечка», — говорит, поджав губы, командир роты Хеель, подойдя к солдату Вайлю. «Что ж, оно не будет таким кровавым», — отвечает солдат. «И таким героическим», — возражает Хеель. «Это не все в жизни», — говорит Вайль. «Но самое прекрасное», — отвечает Хеель, отметая такие понятия, как добро и любовь, в которых, по мнению Вайля, тоже есть свой героизм. «Героизм строится на безрассудстве, опьянении, риске — запомните это, — настаивает обер-лейтенант. — С рассуждениями у него нет ничего общего. Рассуждения — это ваша стихия. Почему?.. Зачем?.. Для чего?.. Кто ставит такие вопросы, тот ничего не смыслит в героизме». Неудивительно, что позже Хеель, офицер добровольческого корпуса, хладнокровно отдаст приказ открыть огонь по человеку, бегущему с криком «Не стреляйте, братцы!» прямо на пулемет. Так перед толпой единомышленников будет убит демократ Вайль. Раскол немецкого общества, показанный Ремарком на примере двух человек с совершенно разными политическими взглядами, приведет к крушению Веймарской республики.

Оставляя чуть в стороне частные судьбы Эрнста Бирк-хольца и его товарищей, Ремарк рисует реальные, исторически достоверные сцены из жизни страны в первые послевоенные годы. В том числе демонстрации рабочих, которых не устраивает ни ход революции, ни их материальное положение. И тогда Ремарк покидает позицию нейтрального рассказчика: «Мы невольно шагаем в ногу. Но это не просто шаг солдатских колонн. Земля гудит, и молнией вспыхивает над марширующими рядами безумная, захватывающая дыхание Надежда, как будто путь этот ведет прямо в Царство свободы и справедливости».

Участники войны снова на школьной скамье. Чиновникам от образования пришлось пойти на уступки и удовлетворить их требования относительно сроков обучения и экзаменов. Это, конечно же, успех, но Эрнст Биркхольц думает о нем не без разочарования. И в душевном состоянии простого семинариста отражается вся противоречивость перемен, произошедших в Германии после окончания войны. «Нелегко было всего этого добиться, хотя у нас и революция. Ибо весь этот переворот лишь легкая рябь на поверхности воды. Вглубь он не проникает». Георг Рахе дает ситуации в стране еще более резкую оценку: «Ах эта революция! Ее делали держа руки по швам, ее делали секретари различных партий, которые успели уже испугаться своей собственной храбрости. Ты только посмотри, как они вцепились друг другу в волосы, все эти социал-демократы, независимые, спартаковцы, коммунисты. Тем временем кое-кто под шумок снимает головы тем действительно ценным людям, которых у них, может быть, всего-то раз, два и обчелся, а они и не замечают ничего».

Левый социал-демократ Курт Эйснер, возглавляющий правительство Баварии, коммунисты Роза Люксембург и Карл Либкнехт, министр иностранных дел Вальтер Ратенау и центристский политик Маттиас Эрцбергер... Правые устраняют своих противников, не гнушаясь никакими средствами. Молодая республика стала ареной гражданской войны, и Ремарк прекрасно понимал, кто и от чьей руки погибал в этой ожесточенной борьбе. Нерешительная позиция социал-демократов, поначалу державших власть в своих руках, но после сделки Эберта с верхушкой рейхсвера и чиновничества слишком легко расставшихся с нею, их нежелание разоблачать ложь о войне, категорическое неприятие революции, по крайней мере со стороны правого крыла партии, трактуются им исторически точно. При этом Ремарк не ограничивается интерпретацией — он еще и обвиняет.

И отлично видит, с каким отнюдь не безобидным высокомерием германские консерваторы относятся к социал-демократу и первому лицу в государстве: «Вы только представьте себе, господа, — шорник! Шорник и вдруг — президент республики! Вы только вообразите себе картину: парадный прием во дворце, и шорник дает аудиенции! Умора!»

И вот он уже развертывает перед читателем картину грядущих дней: «Мы люди конченые, а жизнь идет вперед, словно войны и не было. Пройдет немного времени, и наша смена на школьных скамьях будет жадно, с горящими глазами, слушать рассказы о войне, мальчики будут рваться прочь от школьной скуки и жалеть, что они не были участниками героических подвигов. Уже сейчас они бегут в добровольческие отряды; молокососы, которым едва исполнилось семнадцать лет, совершают политические убийства».

Есть в романе и фигура, которая вскоре станет олицетворять столь мерзкого немца, что мир, узнающий о массовом уничтожении людей в фашистских концлагерях и о тактике «выжженной земли», которую применял вермахт, будет взирать на него с ужасом. Это Бруно Мюкенхаупт, «лучший снайпер батальона», который никогда не давал промаха и хранит теперь свой список попаданий в самом почетном месте своей сверкающей чистотой квартиры. Эрнст Биркхольц видит его играющим со светло-русой дочкой и покуривающим фарфоровую трубку, на которой изображен солдат, стреляющий с колена в обрамлении из двустишия: «Навостри глаз, набей руку и отдай отечеству свою науку!»

«Лето для меня было, конечно, самым благоприятным сезоном — темнеет поздно, — рассказывает он своему товарищу, не скрывая самодовольства. — Вот, гляди-ка сюда. Июнь. 18-го — четыре попадания в голову; 19-го — три; 20-го — одно; 21-го — два; 22-го — одно; 23-го — цели не было. Почуяли кое-что, собаки, и стали осторожны. Но зато вот здесь, погляди: 26-го, они там сменились, новенькие о Бруно не имели понятия и — девять попаданий в голову! А, что скажешь?» Сегодня, когда пушки молчат, на все это нельзя не смотреть по-иному, говорит Эрнст, и тогда Бруно вскипает от возмущения: «Уж не стал ли ты большевиком? Да ведь это был наш долг, мы выполняли приказ!» На «долг» и «приказ» будут вскоре ссылаться генералы Гитлера, призывая солдат вермахта к уничтожению «евреев и славян». На «долг» и «приказ» будут ссылаться судьи Третьего рейха, вынося свои кровавые приговоры. На «долг» и «приказ» будут ссылаться нацистские врачи, проводя на узниках концлагерей свои «научные» опыты. На «долг» и «приказ» будут ссылаться чиновники имперских железных дорог, составляя планы доставки евреев в Освенцим. «Проводив меня, Бруно, наверное, опять играет со своей дочкой. Потом жена позовет их ужинать. Потом он пойдет пить пиво. В воскресенье совершит семейную прогулку. Он добропорядочный муж, хороший отец, уважаемый бюргер. Ничего не возразишь...» В 1930 году Ремарк рисует портрет убийцы, с которым мы будем раз за разом встречаться, читая репортажи и книги о палачах Третьего рейха.

Итак, политическая заряженность романа очевидна. Писатель Эрих Мария Ремарк, оклеветанный, атакуемый, как никакой другой мастер слова вовлеченный в ожесточенные вербальные битвы, занимает в эти, последние, годы существования республики недвусмысленную позицию. Он не принимает сторону ни одной из партий, он отстаивает право художника говорить правду. Ситуация в стране обостряется, на экраны выходит фильм «На Западном фронте без перемен», и полемика вокруг одноименной книги разгорается с новой силой. Роман «Возвращение» свидетельствует на этом фоне о мужестве его создателя.