Чтение онлайн

Вернувшись в Штаты и с видом победителя продавая прессе свой «медиатовар» («Опередили конкурентов в Берлине у Ремарка на пять минут».), Леммле и на вопрос о «молодом парне», столь стремительно взлетевшем на кинонебосклон, отвечает в стиле Голливуда: «Довольно скромный парень, несмотря на большой успех. Удивительно замкнут и очень непритязателен. И если б его жена не хворала, ребята, то я бы привез его вам в США».

Споры, разгоревшиеся вокруг романа в Германии, не остались незамеченными и в Америке. Во время встреч с репортерами Леммле дает понять, что экранизация может вызвать похожую реакцию: «Одна из крупнейших германских сетей кинопроката уже сообщила мне, что не желала бы иметь с проектом ничего общего в том случае, если наш фильм будет показан в Германии. Такого еще никогда не было, пишут тамошние критики, все это, мол, вранье. Но чего же никогда не было — войны?! Нас же это тоже сильно коснулось. И всей этой грязи, выходит, не было?! Мы же через все это тоже прошли... Уверен, что фильм у нас получится по-настоящему великим».

И таким он получается. Снимать его Леммле поручает 35-летнему Льюису Майлстоуну, выделяя на производство фильма 1,25 миллиона долларов и ставя его таким образом в один ряд с крупнейшими проектами Голливуда того времени. Роль Пауля Боймера отдана 22-летнему, никому не известному Лью Эйрзу, сценарий пишут драматург Максвелл Андерсон и Джордж Эббот при участии Майлстоуна. Рабочие строят на съемочной площадке компании двор немецкой казармы, в сценах боев занято всего 150 статистов.

Книга Ремарка воспринята с озлоблением не только в немецких военных кругах, но и командованием американской армии. На вопрос, выделит ли оно солдат для участия в съемках, сразу же следует отрицательный ответ.

В общем и целом фильм следует сюжетным линиям романа. Разногласия возникают лишь при выборе решения финальной сцены. У Ремарка солдат Пауль Боймер умирает «без картинки». У Майлстоуна он пытается поймать бабочку. И становится удобной мишенью для французского снайпера. Рука, которая появляется в кадре, это рука режиссера.

Писатель Илья Эренбург рассказывает в своих мемуарах, что во время съемок к Майлстоуну пришел Леммле и сказал: «Я хочу, чтобы конец фильма был счастливый». Майлстоун ответил: «Хорошо, я сделаю счастливую развязку: Германия выигрывает войну...» Происходить именно в таком ключе разговор, конечно, не мог, но анекдот хорош, ибо проливает свет на позицию Голливуда при экранизации романов. Ремарковскому тексту в этом смысле повезло. Создатели фильма сделали все, чтобы перенести его на экран с предельной аутентичностью. «All Quiet on the Western Front» выходит на экраны американских кинотеатров в апреле 1930 года и не сходит с них месяцами, становится лидером проката и приносит продюсеру и режиссеру тогда еще новую, но уже очень желанную и престижную премию «Оскар». Завоевывая любовь зрителей на всех континентах, фильм повторяет успех книги, легшей в его основу.

А вот в умах политиков и военных он сразу же посеет крайнее недоверие, и оно будет властвовать над ними долгие годы. Ибо своим правдивым видеорядом и пацифистской тенденцией фильм, как и роман, разоблачает пропагандистскую ложь о геройстве, чести и патриотизме. Но внушаемость человека, перед глазами которого мелькают картины и образы, кажется многим верховным правителям и генералам гораздо более опасной, чем та, которая возникает при чтении романа. В своем эссе о фильме Вернер Скрентни цитирует отставного американского майора, который после премьерных показов в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке настолько встревожен фильмом, что решает известить об этом по телеграфу президента страны и 48 губернаторов: «Фильм подрывает веру в армию и ее авторитет. Москве никогда не создать фильма большей разрушительной силы». И выражает таким образом то, что, пожалуй, и по сей день кажется людям в погонах дурным сном. Во многих странах — например в Польше, Китае, Югославии, Турции — показ фильма запрещается правительственным распоряжением. В своем документальном телефильме «Истерзанный целлулоид» Ханс Беллер сообщает и о том, что музыка к заключительной сцене фильма перед возобновлением его показа в 1950-е годы была переписана на духоподъемный лад. Юные солдаты Америки сражались в это время в Корее и не должны были испытывать ужаса перед лицом войны и смерти.

Премьера фильма в Германии будет иметь последствия, которых не было и, наверное, не будет в истории кинематографа. Она обрекает Веймарскую республику на «духовное» поражение. Словно подводя итог многодневному показу фильма на Ноллендорфплац и бурным дебатам в рейхстаге и парламентах земель, Теодор Вольф пишет в «Берлинер тагеблат»:.. никто не станет оспаривать, что между трагической судьбой отдельного человека и запретом фильма существует разница. Но как тот, так и другой случай может стать оселком, на котором проверяются моральное и духовное состояние общества, сила и слабость его правосознания и правдолюбия, проверяется характер людей во власти». И когда все-таки еще легитимное правительство запрещает фильм, уступая давлению улицы, многие из наблюдающих за постыдным ходом событий понимают: республика сама подписала себе приговор. «Сегодня он (фашизм. — В. Ш.) учинил расправу над фильмом, завтра расправится над чем-нибудь другим», — пишет в «Вельтбюне» Карл Осецкий, и слова его звучат пророчески.

Кампания, развернутая партией Гитлера против романа Ремарка, была шумной, но фактически безуспешной, потому как властью в рейхстаге, имея там всего лишь 12 депутатов, нацисты еще не обладали. Когда же столичная публика собралась вечером 4 декабря 1930 года в Моцартовском зале на Ноллендорфплац, чтобы посмотреть фильм, снятый по этому роману, политическая ситуация в стране давно уже была иной. 27 марта 1930 года правительство Мюллера, последнее демократическое в короткой истории Веймара, ушло в отставку. Канцлерством консервативно и монархически настроенного центриста Генриха Брюнинга начался период «президиальных кабинетов», а первая германская демократия вступила в последнюю фазу своего существования. Брюнинг вскоре стал править с помощью чрезвычайных декретов, рейхстаг был теперь уже как бы не у дел. Власть в стране оказалась в руках кучки антиреспубликанцев во главе с Брюнингом, Гинденбургом и генералами рейхсвера. Сам канцлер, как уже говорилось, прошел войну офицером. На «героическое» прошлое смотрел с гордостью и ностальгией. Его отношение к бывшему командующему кайзеровской армией и теперешнему «начальнику», рейхспрезиденту Паулю фон Гинденбургу, определялось двумя простейшими мыслительными категориями — «приказать» и «исполнить». Нетрудно представить себе, как роман Ремарка и снятый по нему фильм должны были действовать на правительство, проникнутое духом подчинения и послушания.

На выборах в сентябре 1930 года буржуазные партии понесли тяжелые потери, коммунисты значительно прибавили, а национал-социалисты завоевали 107 мандатов и образовали в рейхстаге сильнейшую фракцию. Стремительно растущее число безработных, беспомощность и распад демократических партий, радикализация дебатов вокруг плана Янга — все это принесло очки только противникам республики справа и слева. Гитлер и его главный глашатай Геббельс поняли, что кризис в экономике и политическая неразбериха дают им шанс свергнуть наконец ненавистную им республику и покарать тех, кто покусился на устои рейха в «красном ноябре» (1918-го). Фильм с его «презренной» пацифистской тенденцией мог послужить сигналом к началу масштабной пропагандистской кампании.

Чтобы поднять против него «улицу», Геббельс умело соединил главные направления нацистской идеологии: антисемитизм — издательство «Ульштейн» принадлежало еврейскому семейству, евреем был Леммле, евреем слыл и Ремарк — и широко распространенную, прежде всего среди буржуазии, убежденность в том, что немецкий солдат доблестно сражался на фронтах мировой войны, защищая рейх от ненасытных чужих держав. Записи, сделанные в эти недели руководителем столичной организации НСДАП, показывают, что Геббельс видел цель кампании не только в дискредитации «позорного» фильма. Одержав победу на выборах, надо было хорошо подготовиться к штурму последних бастионов республики. Была у Геббельса и еще одна цель, на которую справедливо указывает Петер Дёрп: используя борьбу против демонстрации фильма «На Западном фронте без перемен», укрепить собственное, пошатнувшееся в эти дни положение внутри нацистской иерархии.

«Большая битва д-ра Геббельса» (Шрадер) начинается 6 декабря 1930 года. Через несколько минут после начала сеанса раздаются первые крики протеста нацистов, которых заранее проинструктировали и рассадили в зале, затем они начинают пускать трели и бросать вонючие бомбы, между рядами мечутся белые мыши, пожалуй, самые знаменитые мыши во всей германской истории. Вопли, суматоха, стычки, возгласы неподдельного и наигранного возмущения... Сеанс прерывается, полиция зачищает зал, а утром «Ангрифф» описывает события в пресловутой геббельсовской манере: «Плечом к плечу стоят немцы в зале, носящем имя Моцарта. Они воспрянули ото сна, они ощущают себя единой нацией. А вокруг наконец повергнутых в огненно-красный стыд сидят сине-бледно размалеванные и надушенные жидовки со своими плешивыми, жирными спутниками. Вот дрожащая рука уже роняет на пол драгоценную пуховку. Под защитой резиновых дубинок некоторые наглецы еще пытаются рассуждать о культуре. У других еще хватает духу грозить нам украшенным брильянтами кулаком. Но крепкие рабочие руки тут же дают им отпор. Сеанс продолжается при свете. Последние кулачные бои в партере. И вдруг в нос тебе ударяет зловонный запах. Вскрик от удушья, но зычный бас из партера успокаивает: “Тут вот один жид в штаны наделал!” Взрыв хохота. Ежатся в красных мягких креслах дети Иуды, но тут же вскакивают как ошпаренные, когда тишина вдруг разорвана чьим-то фальцетом: “Мыши в зале!” И вот они уже скачут на месте, эти храбрецы, эти иерихонские розы Сиона».

Из полутора десятка строк становится ясна цель национал-социалистов. Убедить читателей, что фильм этот германофобский, еврейская поделка, «издевка над культурой». Используя при этом полный набор антисемитских клише того времени. Но не немцы стоят плечом к плечу в Моцартовском зале и не рабочие руки сжимаются там в кулаки — там бесчинствует столичная чернь, направляемая в своих действиях гауляйтером Геббельсом, который хорошо знает, что именно эта тема и этот фильм вселяют тревогу в души консервативно настроенных немцев. И потому уверенной рукой он делает 6 декабря такую запись в дневнике: «Совещание депутатов (о действиях нацистов на премьере фильма. — В. Ш.), после чего вечером идем смотреть фильм. Через десять минут зал уже похож на сумасшедший дом. Полиция бессильна. Разъяренная толпа пускает в ход кулаки. Первое вторжение в западный мир. “Евреи вон!”, “Гитлер у ворот!” Полиция нам симпатизирует. Евреи безобразны в своем ничтожестве. Снаружи кассы берут штурмом. Звон разбиваемых оконных стекол. Тысячи моих сограждан с наслаждением наблюдают за этим спектаклем. Показ отменен, и следующий тоже. Мы победили. Со своими ребятами я сижу еще в кафе. Делимся впечатлениями. Хвалим друг друга. Ведь все получилось, как было задумано».

Демонстрация фильма сорвана, на улицах дело доходит до рукопашных схваток, 12 декабря вопрос о показе картины обсуждается в рейхстаге, дебаты заканчиваются постыдным решением. Геббельс может торжествовать: «Вчера: в рейхстаге большая сшибка. Меня выставили вон. Наших людей не сдержать. В четыре часа узнаю о том, что фильм к показу запрещен. “За нанесение ущерба престижу Германии”. Это триумф. Град поздравлений со всех сторон».

«Тому, кто полагает, что Гитлер у ворот Берлина, — заявляет в прусском ландтаге министр внутренних дел Северинг (СДПГ), не скрывая иронической улыбки, — я бы посоветовал не заставлять его ждать долго, так ведь и ноги можно отморозить». Премьер-министр Отто Браун описывает ситуацию значительно реалистичнее: «Народ, не желающий смотреть правде в глаза, сдается на милость победителя».