Чтение онлайн

– А как же хозяйство, дети?

– Да вы не беспокойтесь, есть кому присмотреть. Могу к вам переехать, могу так приходить, ко времени. Последышу моему уже год как исполнился, а молока всё ещё – что у дойной коровы.

Она лихо стиснула ладонями налитые груди, и де Креньян отшатнулся, испугавшись, что брызнет.

Захохотали оба.

«И характер незлобивый, весёлый», – отметил де Креньян про себя, а вслух сказал:

– Давай к нам, если муж отпустит. Комнату тебе найдём, столоваться будешь в имении, да и с оплатой тебя не обижу.

– Да куда он денется, муж-то, – усмехнулась женщина, по-хозяйски уперев руки в бока.

Ну да, у такой не забалуешь.

– Вот и договорились, – улыбнулся де Креньян и кликнул конюха. – Люка!

Тот подошёл нетвёрдой походкой, потёр покрасневшие уши и преданно уставился на господина блестящими глазами.

– Слуш-шаю, милсдрь, – выдохнул он, обдав всех присутствующих винными парами.

– Наклюкался уже, изверг? – покачал головой де Креньян.

– Ну тк… праздник-то какой, милсдрь!.. Это уже, почитай… – Люка сдвинул брови, покачнулся и начал загибать пальцы, быстро сбился и махнул рукой. – Почитай, какой уже де Креньян-н-н-на м-моей памяти. А я… верой и правдой…

Конюх от полноты чувств замотал головой, но господин жестом остановил его излияния.

– Так, – приказал он, – бери… Как тебя звать-то, милая? Познакомиться мы и забыли.

– Жеральдина.

– Бери Жеральдину, поезжай к ней домой, как соберётся, вези в усадьбу. Я пока распоряжусь, чтобы ей комнату приготовили.

– П-понял, милсдрь, – надул губы Люка, чуть дрогнув в коленях, – всё с-сделаем в луч-ч-ш-шем виде.

Он решительно шагнул в сторону, де Креньян поймал его за шиворот, развернул по широкой дуге и мягко подтолкнул в спину.

– Упряжка в той стороне.

– Я за ним присмотрю, ваша милость, – улыбнулась Жеральдина, – если что, я и с лошадью управлюсь. Да и его приструню, коли заартачится, не сомневайтесь.

Де Креньян вскочил в седло и поскакал в поместье. Орабель, наверное, уже добралась, нужно обрадовать её новостями.

– …Если есть на свете земля обетованная, то это Бельтерна. Высокие горы защищают её от северных ветров, южные берега омывает бескрайнее море. Так что лето здесь долгое и приятное, а зима тёплая и скоротечная. Полноводные реки Бельтерны изобилуют всяческой рыбой, озёра – жирными утками, а леса – всевозможнейшей дичью, грибами и ягодами. Плодородные пажити не устают радовать урожаями, на тучных выпасах без счёта прирастают стада…

Кто-то получал знания в академиях, кто-то – выслушивая былины сказителей, а Ренард впитывал их с молоком. Жеральдина сидела на кухне, качала ногой колыбель со своим сыном и кормила маленького де Креньяна. Симонет шинковала большим ножом овощи. Ренард сосал грудь, причмокивал и лупал голубыми глазёнками, будто что-то действительно понимал.

– …Люди здесь селились испокон веков. Звали они себя вельты. За благое воздавали благим, худым – за худое. Званым гостям были рады, незваных – гнали в шею поганой метлой, а когда и мечом, тут уж как разозлят. Так издревле повелось, и так они жили, соблюдая заветы предков. Женщины рожали, растили детей и хранили очаг, мужчины пахали землю, пасли скот и занимались ремёслами…

– Пахали, пасли… – возмущённо фыркнула Симонет. – Вельты всегда были воинами! Гордыми, сильными, смелыми. Во славу Водана, Доннара и Циу.

– Тише, ты, языкатая! – шикнула на неё Жеральдина. – Хозяйка запретила поминать древних богов.

– А что я такого сказала? – откликнулась стряпуха, состроив невинную мину. – Да и не понимает он ещё ничего.

– Всё он слышит, всё понимает, – склонилась кормилица над малышом. – Да, маленький?

Ренард сосал грудь, причмокивал и лупал голубыми глазёнками, будто что-то действительно понимал.

Когда маленького Ренарда приносили к матери, он слышал другое. Госпожа де Креньян – хрупкая и болезненная женщина – выросла в благородной семье, которая в числе первых приняла Триединого в Восточных Пределах. Орабель рассказывала сыну о единственно истинном Боге, о его всетерпимости, всеблагости и доброте. Она искренне хотела воспитать своего сына в новой вере. Но выбирать предстояло ему. В кого верить и кому поклоняться. Но это уже позже случится, а пока Ренард рос, слушал и ел. Других забот у него и не было.

Жеральдина кормила младшего де Креньяна до двух лет, а потом съехала, но и после наведывалась частенько – проведать да и помочь по хозяйству – господа щедро платили.

Своё первое слово – пере (папа) – Ренард сказал восьмимесячным, пошёл в год, а в три уже бегал. И если пухлого мальчугана не успевали поймать, его всякий раз приходилось возвращать из ближайшей деревни, куда он сбегал то на свиней поглазеть, то гусей погонять, а то и в помощники к пастухам набивался. Любознательным он рос, самостоятельным. И шустрым. Дай бог уследить.

Ренард становился старше, открывал для себя мир, полный интересных вещей, и занятий у него прибавлялось. Но ещё больше прибавлялось забот окружающим. Не только родным, вообще всем. Младшего де Креньяна то и дело видели сосредоточенно топающего по просёлку босыми ногами. А что? Посмотреть, как коров доят, надо? Надо. Как землю пашут? Тоже. Как хлеб убирают? А как же иначе. И этих «как» было не сосчитать: как сидр варят, как сыр ставят, как вино давят; как свиней забивают, как кишки добывают, как колбасу набивают; как сено косят, в стога мечут, как косы правят, да мало ли чего ещё?

Пытливого отрока постоянно откуда-то доставали и почти всегда в последний момент. То выхватят из-под копыта быка, которому Ренард зачем-то в яйца острой палочкой тыкал. То выудят из чаши винодавильни, где он подглядывал, как под тяжёлым катком сочные ягоды лопаются. А с мельничного вала его вообще едва успели снять, когда рубаху затянуло в механизм передачи. А после случая, когда Ренард слетел с водяного колеса в запруду и чуть там не утоп, ему вообще запретили ходить на мельницу. И мельника предупредили. Строго-настрого.

Но Ренард недолго унывал, открыв для себя взамен чудный мир огня, мехов и раскалённой стали. Он тайком пробирался в кузню и наблюдал, как звероватый, заросший бородищей мужичина в прожжённой домотканой рубахе и засаленном кожаном фартуке раздувает огонь в печи, достаёт щипцами докрасна раскалённый брусок и плющит его большим молотом на наковальне. И зрелище ему не надоедало. Бесформенная железная плюха приобретала строгие контуры, превращаясь то в заготовку для ножа, то в подкову, а то и в топор, и это было для Ренарда сродни самому настоящему волшебству. А с нелюдимым кузнецом Аимом он потом подружился, и с тех пор у них сложились самые доверительные отношения.