Чтение онлайн

Глубоко вдыхаю. Только сейчас замечаю, что на тыльной стороне его ладони есть татуировка и из-под рукава тоже виднеется кончик рисунка. У отца тоже была надпись на запястье левой руки. Он вытатуировал наши имена: Касс, мое и Лаверн — имя мамы. Отец говорил, что это самое прекрасное имя из всех, которые он когда-либо слышал. Оно напоминало ему мелодию его любимой песни.

— Что, не знаешь, как правильно есть? — слышу язвительное замечание. Передо мной останавливается Хонор Трикс. С ним еще двое, один из нашей Семьи, Грин. — Ах, да, — продолжает он, — в Департаменте-9 давно уже не знают, что такое еда и как ее есть. Тебе помочь разобраться?

На меня находит полнейшая, неприятная оторопь. Не могу найти, что ответить, ведь отчасти Хонор прав. В Департаменте-9 хорошая еда — роскошь, по цене равна золоту, не каждый может себе ее позволить. Некоторые, как обезумевшие кроты, копошились по помойках, ища хоть что-то более-менее съедобное. Копались обычно изгои, ведь у них нет возможности заработать и крошки хлеба. Я рылась в мусоре мэра, когда еще у него не работала. Мэр съедает все, ничего не выбрасывает, кроме костей, хотя и их он скрупулезно обгрызает. А еще в мусорках роются старики. Стариками называют тех, кому исполнилось пятьдесят и их можно пересчитать на пальцах руки. Их не берут на работу, так как они уже слабые и считаются бесполезными. Всех пятидесяти летних умерщвляют одним единственным уколом специально выведенной субстанции, действующей крайне медленно, тем самым причиняющую адскую боль. Властям не выгодно их содержание. Но есть и такие, кто не доживают до этой процедуры и умирают от голода или замерзают во время суровой зимы.

Насторожившись, Люк молча смотрит на меня. Значит, он действительно меня ненавидит и готов безжалостно бросить на растерзание. Впервые я чувствую себя слабой и беззащитной, при этом отчаянно надеюсь, что найдется кто-то, кто меня защитит. Но этого не происходит, и я не готова постоять за себя, а Люк ничего не делает. Он просто держится в стороне и безучастно наблюдает. Конечно, я же его бросила. С чего бы это ему за меня вступиться? Ребята удаляются, продолжая хихикать. Я оставляю поднос и ухожу, так и не дотронувшись до еды. Бегу по коридору, слепо не замечая никого на своем пути, поднимаюсь по лестнице. Забегаю в комнату отдыха и падаю носом в подушку.

Впервые за много лет я плачу. Просто невыносимо снова оказаться слабой и бессильной. Что со мной произошло? Я стала такой уязвимой в месте, где поощряют жестокость и насилие. Каждую проявленную слабину называют пороком, и за нее придется расплачиваться. Я просто легкая мишень для насмешек и издевательств. Все знают, что слабым в Богеме не выжить. К тому же попав в Департамент-2 можно считать, что попал на войну, в самый разгар бойни. Хорошо, что меня сейчас никто не видит. Скрутившись в баранку, утираю слезы подушкой. Мне зябко. И я хочу обратно домой.

Люк… Он всегда уводил меня из площади, когда появлялись вооруженные до зубов Охранники. Он непрестанно оберегал меня и бескорыстно заботился. Я знала, что могу положиться на него. Видимо, я крупно ошибалась.

Ровно в девять вечера в Норе тяжело рокочет гимн Богема, выключается свет. В комнате отдыха мгновенно темнеет.

В висках стучит. Пытаюсь уснуть, но сна ни в одном глазу. Ворочаясь, завидую тому, кто так сладко храпит. Мне необходимо пройтись. Каждый день я пробегала не менее десяти километров. Хорошенько устав, я спала так, как спит ленивый барсук.

Поднимаюсь и как можно тише прокрадываюсь к двери. На лестнице горит одна единственная лампочка. В коридоре темно хоть глаз выколи.

В Норе тускло и тихо. Наверно, все почивают. В Шаре полыхает жаркий огонь, на стенах трепещут факелы. Прохожу метров три и с удивлением замечаю оставленный байк Люка. Он его не забрал? Может быть, он скоро придет за ним. Мне лучше незаметно убраться, пока он не появился. Не хочу его видеть.

— Тебе нужно поспать. — разворачиваясь, слышу я.

Люк, подойдя, останавливается в двух шагах. Он держит руки в больших карманах темно-синей куртки, похожей на ту, что выдают рабочим на заводе в Котле. Даже в полумраке можно хорошо рассмотреть: глаза Люка красные. И сам собой напрашивается щекотливый вопрос: он плакал?

— Не могу уснуть. — отвечаю я, не на шутку разволновавшись. Я дрожу и совсем не потому, что в Норе прохладно, как поздней осенью.

— Тебе нельзя здесь находится ночью. — уверяет Люк.

— Я хотела тебя увидеть. — выдаю я совершенно неожиданно для себя.

Люк всегда был рад меня видеть. В любое время суток. Но сейчас он отводит взгляд и судорожно сглатывает.

— Зачем? — спрашивает Люк сдавленным голосом.

— Что значит «зачем»? — удивляюсь я его вопросу. — Нам нужно поговорить.

Люк — мой задушевный друг. Он всегда им был, даже спустя год, что мы не разговаривали, — он остался моим близким другом. Он тот самый человек, с которым болтаешь ни о чем, и смеешься, когда вздумается. Люк — возмещение всего того, что я потеряла. И я не могу потерять и его. Неужели он этого не понимает?

— Нам нет о чем говорить. — говорит он еле слышно.

Я раздражаюсь. Как это нам нет, о чем говорить? Да, прошло два года, но это не так много, как сдается.

— Нет, — отрицаю я, — нам есть что обсудить. Я скучала. Понимаешь?

— И что ты хочешь услышать? — бросает он. — Что я тоже скучал?

— Возможно…

— Не дури, Харпер! — небрежно ухмыляется Люк. — Все изменилось. Я изменился. Хочешь ты этого или нет. Ты сильная. Ты справишься… со всем… сама.

Я крепко сжимаю кулаки. И пока слезы меня окончательно не задушили, ухожу. Я обещала Хемстворду беречь Люка. Но так трудно осознавать, что я, к сожалению, больше ему не нужна.

Я задерживаюсь рядом с ним и с трудом выговариваю:

— Отец просил передать, что гордится тобой. И любит тебя. И я тоже.

— Иди спать, Харпер! — приказывает Люк.

Возвращаюсь в комнату отдыха и падаю на кровать. В этот раз я не плачу, просто бешено злюсь на Люка. Развязывая, непонятно как заплетенные, чуть ли не рву шнурки. Я нормально их завязывала! Бросаю куртку на спинку кровати, но она перелетает и падает на пол. Расстилаю постель и прячусь под одеяло. Подушка мокрая. Переворачиваю ее, и снова ложусь. Так-то лучше.

Понемногу согреваюсь. И обещаю себе больше никогда не плакать, что бы не случилось. Я слишком часто видела, как ломаются люди. Словно хрупкие спички, на которых надавили немного сильнее. Не хочу быть одной из них. Никогда в жизни, во что бы то ни стало, я не превращусь в утопающее в собственной никчемности, безнадежное и полностью раздробленное существо.

Мое, утомленное наивными предположениями, скудное воображение снова безудержно разгуливается. И, не смотря на косящую, сполна навалившеюся после окончания долгого дня, усталость, мысленно переношусь в то неопределенное время, когда умер отец. Тогда у меня совсем не было жизненных сил, они исчезли без промедления. Я была похожа на выжатый лимон, который вот-вот ссохнется и скоропостижно развалится. Целую неделю, самовольно оставаясь дома, бессмысленно сновала по комнате, пытаясь вспомнить, зачем поднялась с кровати, и снова ложилась.