Чтение онлайн

А в 60-м я вышел на всесоюзную арену. Приехал в Ташкент вести репортаж на Грузию о встрече динамовцев с «Пахтакором». Вдруг звонок из Москвы: «Где-то пропал Синявский. Столица просит, чтобы матч комментировали вы». Ну, я, конечно, начал отнекиваться: куда, мол, с таким акцентом. А в ответ: «Выручайте!» Вот с тех пор и довелось «выручать» многие годы.

Любил вести и неспортивные передачи. Долгое время я был единственным штатным комментатором грузинского телевидения. Тогда, в далеких шестидесятых, на республиканском ТВ еще не было других вакансий, как не было и отраслевого деления комментаторов. Был я один и делал репортажи обо всем: об открытии первого атомного реактора в Грузии и тбилисского метро, о сдаче в эксплуатацию газопровода и постройке первого высотного здания в Тбилиси, комментировал, естественно, первый футбольный матч, показанный по телевидению, вел различные встречи, беседы, тематические и проблемные передачи и т. д. В таких передачах, впрочем, как и в спортивных, импровизация была основным оружием. По моему глубокому убеждению, она и только она создает эффект телевизионности, то есть сиюминутности и всамделишности. Во время футбольных репортажей, когда комментатор за кадром и слышен только его голос, разве не понятно, когда он говорит «по написанному», по шпаргалочке, а когда импровизирует? То же самое наблюдается, когда журналист-комментатор сидит в кадре. Обратите внимание, как он напряжен, если говорит заученный, зазубренный текст или читает по телесуфлеру, а какая мышечная свобода и полная раскованность, когда он говорит от себя.

Что касается меня, то я не умею читать написанное даже самим собой. Запинаюсь, путаю слова, глотаю окончания, словно меня застукали на месте преступления, обличили во лжи. Все думают, что я размышляю, говорю от себя, а я всего лишь вспоминаю заученное. Это примерно то же самое, когда актер играет под суфлера. Ужасный момент. Мне, особенно в молодости, при так называемых «форс-мажорах» часто приходилось молниеносно «входить» в спектакль. В таких случаях я просил суфлера молчать. Да, молчать, пока не станет совершенно очевидным, что дальше продолжать не могу (опытный суфлер всегда почувствует, когда надо выручить). А играть и слушать суфлера одновременно — уж увольте! Он же мешает самому главному — процессу мышления, созреванию мысли, что является самым главным в современном театре, а в репортажах и подавно. Суфлер и шпаргалка — понятия в данном случае идентичные.

Как я уже отметил, за многие годы работы на телевидении мне пришлось вести разнохарактерные передачи, с разных мест событий. И они доставляли большое удовольствие, видимо, потому что были близки моей человеческой и актерской природе. Но полностью раскрывался и находил себя я лишь в спортивном репортаже. Футбол, баскетбол, легкая атлетика, вольная и греко-римская борьба, дзюдо — горячо любимые и хорошо известные мне виды спорта. Здесь я всегда чувствовал себя как рыба в воде. Выбор, однако, не всегда бывает за нами, так что иногда приходилось комментировать соревнования и по малознакомым видам спорта.

В этой связи расскажу о курьезной ситуации, в которую я попал на Олимпийских играх 1972 года.

Получилось так, что в самый разгар Олимпиады Николаю Озерову пришлось улететь в Канаду, где в это время начиналась серия игр советских хоккеистов с североамериканскими профессионалами. И вот на следующее утро после того, как Коля улетел, бригада наших комментаторов собирается, как обычно, на летучку. У всех хорошее настроение, у меня тоже. Начинают распределять виды спорта: Еремина — туда, Спарре — сюда, Семенов — туда, ну а Махарадзе (пауза) — на бокс. Не скажу, что я был полным профаном в этом виде спорта, знал многих грузинских боксеров, с удовольствием смотрел их бои. Но комментировать бой самому? Это же наглость! А как скажешь, что малосведущ в нем? Сразу ведь спросят: «Чего же вы тогда летели на Игры, если не готовы?»

Пошел я на бокс. А в то время один знаменитый боксер очень хотел попасть в комментаторы. И, соответственно, наша кабинка постоянно была в фокусе его внимания. Казалось бы, чего лучше — выход найден. Но инструкция, полученная мною на планерке, гласила: ни в коем случае не подпускать этого боксера к микрофону. И вот представьте положение: я выпроваживаю специалиста — мол, Москва просит один голос, смотрю в его удаляющуюся спину и думаю: «Боже мой, что я делаю?»

Начинается репортаж. Волнуюсь так, что в голове какая-то каша. Представляю соперников: «В левом углу Кескинен, в правом углу — Нкуа Моту из Конго». Оба в белых трусах, финн в синей майке, африканец в красной. Соображаю, что на черно-белых экранах их майки будут выглядеть одинаково темными. Тогда говорю, что у одного из соперников 352-й номер, а у другого — 172-й. Чтобы навести полную ясность, уточняю, что у финна одна белая полоска на боксерках, а у Нкуа две. Но и на этом не успокаиваюсь: следующую минуту посвящаю рассказу о носках спортсменов. И только после этого до меня доходит, что есть куда более заметное различие между спортсменами: один из них — негр…

Дальше — больше. Во время одного из следующих боев операторы начинают показывать какого-то сидящего на трибуне импозантного немолодого и абсолютно незнакомого мне человека. Камера наезжает на него раз, второй. Я игнорирую это и изо всех сил акцентирую внимание на перипетиях боя. Но когда его показывают в десятый раз мое игнорирование становится, мягко говоря, идиотским. К счастью, кабинки у нас были открытыми, высовываю голову в сторону своих зарубежных коллег и от одного из них слышу: «О, Шмеллинг!» Слава Богу! Я тут же вываливаю на зрителя все, что мне известно об этом знаменитом немецком боксере и о его легендарном противостоянии с великим американцем Джо Луисом. Потом в зале появляется следующий гость — Эмиль Затопек. Наконец-то пришел праздник и на мою улицу: чеха я знаю довольно хорошо, как-то даже брал у него интервью. Но едва открыл рог, как из наушников донесся негромкий, но довольно твердый совет Москвы: «О Затопеке — ни слова!» Выдающийся бегун был из тех, кого не порадовала «братская помощь» Советского Союза Чехословакии в августе 1968 года…

Меня часто спрашивали: в чем особенность моих репортажей? Почему они приемлемы и интересны для всех социальных групп населения, включая домохозяек и пенсионеров? Я размышлял над этим и, кажется, нашел верные ответы.

Одна из причин, думаю, заключается в том, что я никогда не врал или же максимально старался не врать. Всем хорошо известно, что была в нашей жизни эпоха, когда надо было привирать, привносить даже в спортивный репортаж элементы идеологии. Я всячески старался не делать этого, используя фигуры умолчания, подтексты, юмор, наконец.

Другая причина — эмоциональная напряженность репортажей. Одно время новое руководство спортивной редакции «Останкино» стало навязывать комментаторам такую, я бы сказал, псевдоакадемическую манеру ведения репортажа. Это когда, несмотря на напряженную борьбу соперников, изобилие опасных моментов у тех или других ворот, комментатор, как бы находясь над схваткой, спокойно и вальяжно рассуждает о происходящих на поле событиях примерно в таком стиле: «С точки зрения тактического замысла, воплощенного тренером в схеме 4x4x2, действия нападающего вызывают определенные нарекания…» Бред! Чепуха какая-то! Ни один матч я не комментировал в такой манере. Наоборот, всегда переживал сам и стремился свои эмоции передать болельщикам. Эмоциональная выдержанность нашей профессии очень часто — не на пользу.

И еще: я никогда не злословил в репортажах, не позволял себе едких поддевок, резких оценок. Свои обиды и плохое настроение всегда оставлял за дверью комментаторской кабины, старался быть доброжелательным и объективным. Как-то мы с Софико возвращались из Чехословакии с ретроспективного показа фильмов с ее участием. Вместе с нами летела сборная СССР по хоккею. В самолете оказались рядом со старшим тренером команды Виктором Тихоновым. Мы познакомились, и он попросил меня сделать несколько хоккейных репортажей. Я улыбнулся и, указывая на жену, ответил, что разбираюсь в хоккее примерно как она. И тут Виктор сказал удивительную вещь, за которую я ему благодарен по сей день: «Зато репортаж будет добрым».

Теперь о многословности, которую кое-кто даже пытался вменить мне в вину. Некоторые искренно считают, что футбольный комментатор хорош тогда, когда немногословен и, кроме фамилий спортсменов, а также обозначения игровых ситуаций — «офсайд», «штрафной», «аут» и т. д., ничего не говорит. Такое мнение, конечно, имеет право на существование. Более того, в такой манере ведет передачи целый ряд комментаторов. Именно так вел свои репортажи упомянутый мной ранее известный мексиканец Мигель Фернандес, сам был тому свидетелем на чемпионате мира 70-го года. Пару раз я попробовал комментировать в таком же стиле. После этого на телевидении раздались десятки телефонных звонков болельщиков, спрашивавших одно и то же: что с Махарадзе, уж не заболел ли?.. Считаю, что такой репортаж хорош только для специалистов. Не надо забывать, что кроме них за матчем наблюдает многомиллионная аудитория, которой надо не только обозначать, но еще и разъяснять складывающиеся на поле «игровые ситуации», сообщать определенные статистические сведения. Так что поневоле приходится быть многословным.

Помимо всего вышесказанного, нам, комментаторам, всегда необходимо учитывать специфику своей аудитории.

Есть в Грузии такой городок — Самтредиа. Как-то летом мы выехали туда на гастроли. Отыграли спектакль, собрались идти на банкет. И вдруг я вижу в сторонке двоих мужчин, которые выразительно так на меня смотрят. Решаю, что они хотят пригласить меня отдельно — для грузина это большая честь. Иду к ним, подыскивая по дороге слова, чтобы повежливей отказаться, а они мне говорят: «Котэ, почему в прошлом репортаже ты все время хвалил киевлян, а наших ругал?» — «Не может быть», — отвечаю. «Не веришь? У нас есть запись, можем послушать». Тут я забыл и про банкет, и про все на свете. И что вы думаете? В том репортаже у меня не было ни одного лишнего хвалебного слова в адрес киевлян и ни одного несправедливого по отношению к тбилисцам. Мои новые знакомые только руками развели: «Боже, выходит, мы ненормальные в тот день были».