РЕВОЛЮЦИОННЫЙ НЕВРОЗ
Шрифт:
Но госпожа Жанлис с ее монархическими симпатиями не может служить образцом республиканской умеренности; истинная республиканка Тероань де-Мерикур совсем перестала носить всякие драгоценности, она сначала, по необходимости, отнесла их в ломбард, а потом отдала их просто на сохранение банкиру; желая этим дать понять свои республиканские чувства и взгляды.
Золото однако не замедлило вновь появиться: «гражданственные» гладкие кольца, — вроде обручальных, но покрытые изнутри эмалью трех символических цветов, сменились кольцами «национальными», которые дарились друг другу на новый год. [271]
271
Там же.
Появляются снова стальные украшения, бывшие в большой моде при Людовике XVI. В виде протеста аристократы начинают носить черепаховые колечки, с надписью: «Боже храни короля», (Domine, salvum fac regem); иногда эта надпись делалась в виде золотой насечки. [272]
Со своей стороны щеголи — республиканцы носили серьги «с красным колпачком», которые держались в моде несколько лет подряд. В начале Директории, мужчины носили эти маленькие красные колпачки в петличке, вроде ордена или в виде запонок при рубашке. Женщины тоже украшали себя булавками и брошками с красными колпачками. [273]
272
Валлон. Histoire du tribunal revolutionnaire (1882–1883 г).
273
Луи Комб. Episodes et curiosites revolutionnaires.
Веера также применялись к господствующему вкусу; пастушечьи и мифологические сцены должны были уступить место портретам знаменитостей или изображению великих событий. [274]
На выставках, в окнах магазинов появились веера с изображениями открытия Генеральных штатов, Учредительного и Национального собраний, дня 17 июня и т. п. На веере «Мирабо» посередине был изображен его бюст, под которым значились его известные слова: «Я буду биться с изменниками всех партий». С обеих сторон два медальона представляли наиболее выдающиеся эпизоды из политической жизни этого народного трибуна. [275]
274
О веерах, относящихся к эпохе Генеральных штатов 1789 года, см. La revolution francaise, revue d'histoire moderne et contemporaine, июль-декабрь 1900 года стр. 334 и сл.; и 1901 г. стр. 43–45.
275
Граф Оноре-Габриэль Мирабо, сын маркиза Виктора Рикети, графа Мирабо, был едва ли не самым выдающимся оратором революции. Отец относился к нему очень сурово, а сам он несколько лет провел под стражей по королевским бланковым указам (Lettres de cachets). Он бежал, наконец, за границу, но был снова арестован в Голландии и заключен в Венсенский замок, где и просидел опять с 1779 до 1781 г. В 1789 г. забаллотированный дворянством, он попадет в Генеральные штаты представителем третьего сословия и своими дарованиями много способствует образованию Учредительного собрания. Умер в 1791 году, как раз во то время, когда молва, не без основания, начала обвинять его в тайной сделке с придворной партией. — Прим. пер.
Спустя некоторое время пошла мода на веера, покрытые денежными ассигнациями. Потом появились веера «Нации», из легкой материи, на которой наклеивались простые раскрашенные гравюрки, большей частью работы Лебо, с крестообразно сложенными лопатой и граблями и с девизом: «Смерть или Свобода», а иногда с патриотическими сценами и соответствующими стихами. [276] Впоследствии появилось немало и всяких других.
В 1792 г., когда Ролан, только что назначенный министром, явился во дворец в башмаках со шнуровкой вместо пряжек, как того требовал этикет, это вызвало всеобщее изумление. Церемониймейстер едва не заболел, у него сразу пропал голос. Он мог только указать рукой на эту ужасную обувь, находившемуся тут же Дюмурье. [277] «Увы! все погибло, — отвечал ему с участием последний. Если бы тот же церемониймейстер был дежурным и 20 июня того же года, как изумился бы он при появлении во дворце народных победителей в длинных штанах, фуфайках и красных колпаках, и увидев этот же колпак на голове у самого короля?» [278]
276
Спир Блондель, ор. cit.
277
Генерал Дюмурье победитель при Вальми и Жемапие и покоритель Бельгии. Отрешенный Конвентом от командования, он перешел в ряды врагов Франции и поступил на жалованье Англии (1739–1814).
278
Кишера, там же.
Любопытно происхождение этого чисто революционного головного убора. [279]
По закону об амнистии 28 марта 1792 г. были освобождены швейцарцы Шатовьёского полка, присужденные к каторжным работам за бунт в Нанси. Их с торжеством привезли в Париж. У большей части на головах еще были вязанные галерные колпаки из красной шерсти, напоминавшие шапки древнеримских вольноотпущенников.
В воспоминание этого события восторженное население парижских предместий стало носить такие же красные колпаки. До этого же времени красный колпак был скорее эмблемой бесчестия, так как составлял принадлежность арестантского одеяния.
279
Красный колпак носили не в одной Франции: 7 января 1793 года многие враждебные дворянству шведы явились в Стокгольме в оперу в таких же колпаках (История женских головных уборов во Франции. G. D'Efe и А. Marcel; Париж 1886 г.).
Рабочие носили обыкновенно длинные панталоны из грубой шерстяной материи; теперь их начали делать трехцветными, и их стала носить и буржуазия. Костюм «доброго» гражданина состоял кроме того из карманьолы [280] или, смотря по времени года, из «хупеланды». Последняя представляла собой широкий сюртук из серого или коричневого драпа, с отворотами и откладным воротником красного плюша. Жилет был иногда трехцветный, но чаще одинаковый с сюртуком. Необходимой принадлежностью костюма был шелковый или кисейный шарф, небрежно повязанный на шее. Некоторые носили фригийские колпаки, другие трехугольные шляпы или же высокие круглые цилиндры. В качестве обуви употреблялись: или деревянные башмаки, — сабо, или же высокие сапоги с цветными отворотами.
280
Карманьола — короткая куртка; одежда очень древняя: ее можно видеть на актере в коллекции расписных ваз Гамильтона (Бедальер, La mode en France. 1857 стр. 147).
Эта одежда занесена во Францию пьэмонтскими рабочими из провинции Карманьолы, откуда и получила свое название. В Париж ее привезли впервые на себе Марсельские волонтеры. — Прим. пер.
Члены Генерального совета Парижской коммуны надели все без малейших колебаний красный колпак; в бримере месяце II-го года едва не было установлено присвоить его даже исключительно выборным властям при исполнении ими служебных обязанностей, так как многие аристократы надевали его и пользовались этой эмблемой свободы, чтобы «оскорблять» патриотов, но Коммуна ограничилась лишь воспрещением черных якобинских [281] париков, которые надевались некоторыми, чтобы то представляться старыми республиканцами, то снова превращаться в современных франтов-«мюскаденов»; [282] Конвент конечно должен был последовать по намеченному таким образом пути. Бывший капуцин Шабо, в то время еще не попавший в родство к «якобы богатейшему» банкиру Фрею, явился однажды в заседание Конвента в костюме санкюлота, тщательно лишь пряча красный колпак. Представитель департамента Марны, по имени д'Арнувиль, имел достаточно гражданского мужества, чтобы даже войти однажды на трибуну с таким колпаком на голове, но вследствие протестов со стороны всего собрания должен был его снять. Тогда он надел его на стоявший у него под рукой бюст Марата.
281
В 1792 году появилась особого рода прическа. В эту эпоху большинство мужчин во Франции стали носить длинные волосы, разделенные пробором посередине и спускающиеся до шеи, как на изображениях Спасителя. Мода эта была введена некоторыми революционными знаменитостями, между прочим — публицистом Карра, имя которого она и удержала за собой. Якобинцы носили эту прическу до конца 1793 г.; причем те, у кого было мало волос, надевали длинные черные и гладкие парики. Било-Варена встречали во время сентябрьских убийств в сюртуке блошиного цвета и черном парике. Такие же парики носили Гиацинт Ланглуа («Souvenirs de l'ecole de Mars et de 1794»); и Меге де Ля Туш. «La verite toute entiere sur les vrais auteurs de la journee de 2 septembre. (1792–1794») в книге Спира Блонделя «l'Art pendant la revolution».
282
Moniteur, ноябрь, 1793 г.
Депутат Сержан выставил костюм санкюлота в Салоне 1793 года, снабдив его такой надписью: «Будничное платье крестьян и городских рабочих. Между гражданами не должно было бы быть никакого различия, кроме качества материи. Его следовало бы носить лишь с 21-го года, и оно таким образом явилось бы тогой зрелости».
Женщины тоже пробовали носить костюмы в подобном роде. По рукам ходили гравюры «свободных» француженок в виде амазонок, Беллон — богинь войны и просто хорошеньких «санкюлоток — 10 августа». [283] Их прически — «Жертв» (а la Sacrifiee) придавали им вид приговоренных к смерти и уже приготовившихся к казни. Шляпки- «слуховым оконцем» (a la lucarne), должны были напоминать гильотину. Интересно отметить, насколько женщины любили забавляться этим мрачным орудием, оказавшимся впоследствии роковым для многих из них. Льежская красавица Тероань [284] руководила народными движениями, облаченная в ярко-красное платье, в шляпе с большим султаном из черных перьев и с саблей на перевязи. «Вот она, — говорит Лертюлье, [285] — эта лихая амазонка в шляпе Генриха IV, сдвинутой на ухо, с длинной саблей на боку, при двух пистолетах за поясом и с хлыстом с золотым набалдашником, в котором были флаконы с солями на случай обморока и с духами против народного аромата». Эта последняя черта довольно характерна для «народницы»!
283
Шалламель. Histoire-musee de la Republigue, л. I.
284
Тероань де Мерикур, одна из героинь революции, принимала деятельное участие в ее первых днях, при взятии Бастилии и 10-го августа. — Прим. пер.
285
Знаменитые женщины революции от 1789 по 1795 г. у Лертюлье.
Тероань не была, впрочем, единственной в своем роде, у нее вскоре оказались подражательницы: 27 брюмера II года (25 ноября 1793 г.) толпа женщин в фригийских колпаках, в длинных панталонах, вместо юбок, и с пистолетами за поясами явилась в Коммунальный совет… Их приняли здесь довольно холодно, а прокурор Шомет сделал им даже в мягких выражениях внушение.
Его удачная импровизация имела тогда большой успех в публике. «Неосторожные женщины, желающие превратиться в мужчин, — сказал он им между прочим, — не довольно ли вам того, что вы уже имеете? Чего вам еще больше нужно? Вы владеете нашими сердцами и чувствами; и законодатель, и судья — все у ваших ног; ваше иго осталось единственным, которого мы не в силах свергнуть, ибо оно есть иго любви, а следовательно, дело природы. Во имя этой природы заклинаю вас оставаться тем, что вы есть и, не завидуя опасностям нашей бурной жизни, довольствоваться сознанием, что вы заставляете нас забывать о них на лоне семьи, лаская наши взоры восхитительным зрелищем наших детей, осчастливленных вашими нежными заботами».
Эта, в сущности довольно резонная, речь произвела неожиданное впечатление: санкюлоты прекрасного пола удалились с поникшими головами и, по-видимому, несколько сконфуженные своим новомодным костюмом.
Конечно реакция в сторону эстетики была неминуема. Врожденный вкус, отличающий французов, и в особенности француженок, не мог не воскреснуть. Инициативу реформы костюма взяли на себя художники.
Республиканское художественное общество включило вопрос о костюме в свою программу, и тотчас же начали появляться самые разнообразные проекты.
Один из членов Общества заявил, что современный костюм не достоин свободного человека и подлежит замене другим, более приличным и удобным.
Другой признавал, что действительно, в мужском костюме должны быть произведены большие изменения, но что в женском, напротив, изменять почти нечего, кроме «косынок, смешно вздувающихся и скрывающих приятнейшие для глаза женские прелести, а также странных причесок». Было решено объявить модный конкурс. В другом заседании какая-то гражданка, заявившая себя «другом природы», энергично восстала против употребления корсетов и требовала их отмены, а некая «мать семейства» предложила вернуться к античному наряду.