РЕВОЛЮЦИОННЫЙ НЕВРОЗ
Шрифт:
Однако современник смутного времени, академик Арно, [237] положительно утверждает, что он сам знавал семьи, где детей именовали при рождении «Морковью» и «Цветной Капустой». [238] Имеется архивный документ подтверждающий это показание Арно. [239] Во многих коммунальных метрических книгах за II и III годы республики встречаются имена новорожденных в роде: Неприкосновенность, Гуманность, Артишок, Орешек, Орфей и др.
237
Арно, «Souvenirs d'un sexagenaire».
238
Всего несколько лет тому назад, какой-то отец семейства явился в мэрию в Батиньоле, чтобы записать рождение дочери, которой он пожелал дать имя «Полевого цветка». Чиновник, заведывающий гражданскими списками отказался, однако, исполнить эту фантастическую просьбу.
239
Он был напечатан в l'Intermediaire, 20 сент. 1896 г. стр. 346:
Санкюлотов Монбеля — депутату Альбиту.
Прошение, 12 вентоза II-го года.
Некоторое суеверие прежних времен еще не искоренено, а его обязательно следует изничтожить, иначе поповская вера, которая упорна, как гангрена, и держится, пока ее не вырвут с корнем, приведет вновь тех чудовищ, которым она вечно служила: аристократию и деспотизм.
Мы говорим, гражданин, об именах святых, которыми продолжают еще именоваться многие из возродившихся ныне французов.
Пусть те, которые доныне назывались Петрами, Николаями и т. п., при них и остаются, если перемена имени может оказаться для них неудобной по их гражданским делам и сделкам, но пусть же будет хотя впредь воспрещено именовать вновь рождающихся детей именами разных фантастических заступников, которые могут способствовать только сохранению в народе отвергнутого унизительного вероучения. Общество сделало в этом отношении все что могло. Оно предложило гражданам через своего председателя не давать более новорожденным церковных имен и заменять таковые или именами великих людей или же названиями цветов и растений по новому календарю.
Возвратимся к официальным документам, ко всевозможным постановлениям Конвента, собранным в Полном собрании законов и распоряжений и являющимся в этом отношении самым достоверным источником. Это перечисление, невзирая на его некоторую монотонность, будет, как нам кажется, доказательством далеко не излишним.
Относительно пункта 9-го декрета от 14-го предыдущего месяца, Конвент 3-го брюмера II года (24 октября 1793 года) постановил, что в отношении собственных имен, их перечисления и распределения по новому календарю — следует придерживаться приложенной к настоящему декрету таблицы. Последняя содержала подробный перечень животных, растений и земледельческих инструментов, коими подлежали замене все святые григорианского календаря.
Несколько недель спустя, как раз в тот самый день, когда Конвентом были предоставлены Марату почести погребения в Пантеоне (16 ноября), состоялись следующие постановления:
«На прошение утвердить имя Либерте (Свобода), принятое некой гражданкой Гу, Национальный конвент направил ее по месту ее жительства в местный муниципалитет, дабы засвидетельствовать там установленным порядком имя, которое она желает принять».
Наконец, по возбужденному кем-то из членов вопросу о воспрещении гражданам принимать в качестве имен собственных слова «Свобода» и «Равенство», Конвент, в мотивированном переходе к делам, высказал, что «каждый гражданин вправе именоваться, как ему угодно, соображаясь только с формальностями, предписанными на этот случай законом».
Как видно, Конвент предоставлял всякому носить такое имя, какое ему нравится; но, чтобы положить границы злоупотреблениям и причудам некоторых граждан, Народное собрание все же, около года спустя — 6-го фруктидора II года (23 августа 1794 года), издает новое постановление, первые две статьи которого гласили:
«I. — Никто не может носить другого имени, кроме того, которое означено в его метрическом свидетельстве; те, кои оставили эти имена, обязуются снова их принять.
II. — Равным образом воспрещается прибавлять к своей фамилии какие-либо новые прозвища, если только таковые не служат для отличия различных членов одной фамилии; в последнем случае они не должны напоминать феодальных или дворянских титулов».
Наконец, значительно позже (1 апреля 1803 года) был обнародован закон «об именах и их изменении», в котором две первые статьи таковы:
«I. Со времени опубликования настоящего закона в качестве имен собственных для наречения новорожденных и занесения их в списки гражданского состояния могут употребляться только имена, значащиеся в различных календарях, или же имена знаменитых людей древней истории. Чиновникам воспрещается допускать в актах какие-либо иные наименования.
II. Всякое лицо, которое в настоящее время носит какую-либо фамилию или же имя, не согласное с предшествующей статьей, может ходатайствовать о их изменении в порядке, указанном той же статьей».
Эта статья имела в виду многих граждан, которые из угодливости к новому режиму или по каким-либо иным побуждениям сочли нужным во время республики изменить свои имена.
Лица, рожденные до 16 ноября 1793 года, должны были после 23 августа 1794 года принять снова имена, обозначенные в их метриках. Что же касается детей, родившихся в промежутке между указанными выше датами и получивших более или менее чудаческие имена из республиканского календаря, то они вынуждены были сохранить их за собой, если только их родители не поспешили своевременно воспользоваться для них льготой закона 1 апреля 1803 года.
Конечно, девушки, названные при рождении хотя и не христианскими, но простыми и благозвучными именами Маргарит или Виолет, не особенно хлопотали заменять их какими-нибудь Эрмансами или Петрониллами, которыми их могли наградить вновь муниципальные чиновники. Едва ли, впрочем, и мы в их положении поступили бы иначе.
Введение республиканского календаря не могло неизбежно не повлечь за собой мании перемены таких имен и фамилий, которые чем-нибудь напоминали приверженность к католицизму или монархии. Началась настоящая горячка в стремлении как можно скорее отречься от покровительства «ангелов» григорианского календаря и заменить свои имена названиями растений, земледельческих орудий или именами древних героев, освященных революционным календарем.
Один современный поэт, имевший достаточно мужества, чтобы сохранить свою собственную феодальную фамилию — «Шарлемань», [240] не побоялся поднять на смех эту новую моду в хлестких сатиритических стихах:
Ура, друзья! Долой все предрассудки!Другими именами начнем креститься вновь.Иваны, Яковы, Денисы… Что за штука?Поповством прямо в глаз бьют, а не в бровь!Святыми быть теперь уж пересталиУгодники, в раю которым место проживать,В режим их прошлый слишком величали,Чтоб мы могли серьезно их доныне уважать.240
Charlemagne, Карл Великий (742–814 г.), король Франции и император всего Запада, был канонизирован католической церковью под именем святого Шарлеманя (празднуется 28 января нов. стиля). — Прим. пер.
Кто же осмелился бы взять под свою защиту этих святых, у которых не было никаких гражданских заслуг и добродетелей:
Ребята добрые, не боле, —Они лишь тем и отличались,Что в силу моды, поневоле,Все христианами считались.Несравненно привлекательнее было зваться по нынешнему громкими римскими прозваньями:
Ты Квинтом будешь, а я — Секстом,Не то так Брутом назовусь,И, пользуясь таким моментом,В героя сразу превращусь.Шенье — в Вольтера обратится,Фоше — да будет Масильон,В Мольера — Фабр пусть воплотится,А в Робеспьера — Цицерон!Но, невзирая на это, страсть к перемене фамилий прямо свирепствовала. Для объяснения этого подыскивали всевозможные предлоги. Язык черни был, якобы, переполнен в это время выражениями жесткими и грубыми: ни одной фразы не произносилось без божбы, богохульства и сквернословия, или без угроз и призыва к грабежу и убийству. Из страха прослыть «подозрительным» и воспитанные люди тоже старались уподобляться черному народу и говорили в публике ее жаргоном. Язык исказился, а за ним той же участи должны были неминуемо подвергнуться и все названия.
Но такое объяснение едва ли основательно. Дело было, по-видимому, гораздо проще. Вполне естественно, что при народном своевластии все спешили попросту отделаться от своих компрометирующих имен прошлого режима и укрыться под другими, нередко причудливыми, но зато принадлежавшими когда-то добрым республиканцам, добродетельным гражданам, жившим за много веков перед тем, и проверить «благонадежность» которых теперь было бы даже невозможно. Вот почему возродились на свет бесчисленные Аристиды, Анахарзисы, Сцеволы и Публиколы.