Революция Гайдара
Шрифт:
П. А.: Да, Ясин его обожал.
А. Ш.: Первый раз мы с Явлинским разошлись, когда он стал вице-премьером российского правительства, а я отказался присоединиться к его команде в качестве министра труда… По моему мнению, Гриша не политик, потому что политика — это всегда борьба за власть. А Гриша активным борцом за власть не был. У него в голове была некая идеальная конструкция, которая, как ему казалось, должна сработать: он хотел продвигать свои идеи, не учитывая практическую реальность, не учитывая грубую правду о технологии прихода к власти. Именно поэтому он всегда эту власть проигрывал.
А. К.: Не поэтому. Мне кажется, что в действительности он власти не хотел.
А. Ш.: Ничего подобного. Власти он хотел. Но он хотел ее получить, показав: вот смотрите, ребята, какая красивая программа! Неужели вы не дадите мне власть? И позже, когда он вступил в борьбу за власть, даже и тогда, когда его могли выдвинуть единым кандидатом от оппозиции, он отказывался блокироваться с другими политическими силами и людьми, пусть даже и лично ему приятными, потому что нарушалась «чистота» его конструкции. Когда были выборы президента в 1996 году, я с ним подробно обсуждал электоральные схемы. Я говорил: «Гриша, ты в состоянии быть третьим по количеству голосов. Для этого надо объединяться с другими. Надо, чтобы тебя поддержали все либеральные и демократические силы. Твоя задача — стать № 3, на большее претендовать ты не можешь. Если вторым приходит Зюганов, ты получишь процентов 15, которые реально есть в этом сегменте электората. С таким результатом у тебя появляется право претендовать на премьерство. Но для этого тебе во втором туре нужно призвать своих избирателей проголосовать за Ельцина». Он отказался. Он считал, что любые компромиссы такого рода снижают его возможности по реализации собственной программы.
Воспоминания о кандидатах
А. Ш.: Ну ладно, мы отвлеклись. Вернемся к командам. Была еще команда Жени Сабурова, в которой были из известных людей Матеров66 и Лопухин. Сабуров в один день вместе со мной пришел в правительство Силаева. Я был министром труда назначен в августе 1991 года, а он с позиции заместителя министра образования стал министром экономики. Они сели писать программу для правительства Силаева. Но поскольку Силаев был назначен на союзный комитет оперативного управления народным хозяйством (затем МЭК), у них заказчик стал как бы «рассасываться»… У них адресат вроде как был, а вроде как и нет. Где-то в сентябре Ельцин, обидевшись на Силаева (может, за то, что тот сидит на двух стульях и непонятно, на каком большая часть его тела помещается), отправил его на постоянную работу в этот комитет и назначил Лобова исполняющим обязанности председателя правительства.
Это «сказка» была работать в том правительстве. И у Силаева, как крепкого хозяйственника из «красных директоров», и у Лобова, когда заседания правительства вообще были посвящены темам типа «заготовка веточного корма» и другим похожим оперативным вопросам…
А. К.: Корова все равно не будет есть хвою, и лошадь не будет. Сдохнет, а не будет. Хоть сто лет заседай. А где, кстати, сейчас Лобов? Один из отцов-зачинателей первой чеченской войны? Он же, насколько я помню, в 1994-м был секретарем Совета безопасности РФ?
А. Ш.: У него какая-то международная организация, которая сидела на Петровке, в здании напротив «Мариотт Авроры». Сейчас там сидит Генпрокуратура…
П. А.: Ему все равно, он пенсионер.
А. Ш.: Но тогда, осенью 1991-го, он сильно рассчитывал на пост премьера, поскольку исполнял обязанности, а второй кандидат был Скоков. Вообще, задача Бурбулиса состояла не только в том, чтобы найти команду ребят, которые хорошую программу напишут, но нужна была команда ребят, которые перебьют Скокова и Лобова в их претензиях на руководство правительством. Ему под программу нужны были люди, которые могут войти в правительство. Формально к этой, гайдаровской, программе из действующих членов кабинета отношение имел только я. Как говорится, не только по должности, но и по реальной принадлежности. Единственный, кто был министром. Я заходил на 15-ю дачу в Архангельском с утра и вечером после работы…
А. Ш.: Бурбулис меня на работу нанимал министром труда вместе с Силаевым. Я с ним познакомился после выборов президента 12 июня 1991 года. Буквально в течение недели после выборов я уже сидел у него в кабинете, и он меня водил к Силаеву. Тогда Силаев меня спросил: «Ты что, не член Социал-демократической партии и министром труда стать хочешь?» Я говорю: «Да я не очень хочу, это они хотят».
Формально я действительно был единственным членом правительства в гайдаровской команде. И первый раз мысль о том, что я могу возглавить экономический блок правительства, мне заронил Полторанин, который заходил на 15-ю дачу. Он интересовался, что там делается. Спрашивал меня: «Что за народ там?» У него рядом дача была. Говорил: «Ну что, Гайдар-то на пост министра финансов потянет?» Я ему: «Он и выше потянет…»
П. А.: А кандидатуры уже были? Всем в тот момент, наверное, казалось, что Бурбулис кандидатуры министров как будто из рукава достает…
А. Ш.: В том-то и дело, что кандидатур не было. Мне Полторанин говорит: «У меня предложение. Давай правительство на две части поделим. Экономический блок — твой, а политический — мой. Два первых вице-премьера». Я спрашиваю: «А кто премьер?» «Это, — говорит, — мы потом решим кто». Начал перебирать: «Гайдара — министром финансов. Есть там еще ребята подходящие?» Я ему: «Да сколько хочешь!» Он вообще мне предлагал двигать кого хочу на любые посты в экономическом блоке, но у него было единственное условие: чтобы Бурбулиса там духу не было.
П. А.: Как они все (ельцинские) не любили Бурбулиса!
А. Ш.: Он говорил: «Я буду вести политический блок, а ты — экономический, и если ты согласен, то я начну работать над этим проектом». Я сразу решил, что это предложение было в определенном смысле провокационным: дискредитировать меня перед командой 15-й дачи и попытаться изолировать Геннадия. Я решил: ни в коем случае ни на что не буду претендовать, иначе могу в какой-то темной политической интриге оказаться.
В конечном итоге при всем при том, что Ельцин все-таки назначил Егора на этот блок, полторанинская схема устройства правительства так или иначе была реализована. Правительство все равно делили на две части. До средств массовой информации нас не допустили, не говоря уже о более серьезных политических вещах…
Кстати, тогда же была реализована еще одна «гениальная» идея, чтобы перебить Лобова и Скокова и всяких Полтораниных: уговорить Бориса Николаевича (а тогда конституция это позволяла) некоторое время поисполнять обязанности председателя правительства. Это было наше предложение. Он долго не понимал, зачем ему это нужно, чутье ему подсказывало, что это неправильно: так есть правительство, на которое можно все свалить в случае чего, а так он и президент, и премьер — отвечает за все!
С нашей стороны аргумент был такой: поскольку V съезд дал ему чрезвычайные полномочия в течение года издавать указы, имеющие силу закона в экономической области, то логично, если он будет указы издавать по сути дела и как постановления правительства, чтобы никакого зазора не было между ним и правительством. Отсюда, кстати, потом появились репетиционные заседания правительства по вторникам, где мы ругались и искали решения. То есть идея была такая: в четверг, на официальные заседания правительства, на суд Ельцина разногласий не выносить, докладывать то, о чем мы договорились.
А. К.: С кем наибольшие конфликты были? По какой линии? Внутри команды же не было конфликтов, как я понимаю?
А. Ш.: Первые указы от 15 ноября были экономические: о свободе внешней торговли, о либерализации в целом. Они были неким таким толчком, который сформировал идеологию правительства в целом…
А. К.: Они не вызвали большой полемики?
А. Ш.: Полемики не было, кроме одного пункта. Тогда под камеры выступил Гайдар по экономической части, выступил я по социальной части, и после этого Борис Николаевич в камеры говорит: «Ну, может быть, у членов правительства есть какие-нибудь дополнения, предложения?» А Гайдар был уже наготове: «Борис Николаевич, мы хотели бы сделать заявление. Период реформ — тяжелое время, поэтому мы, члены правительства, утвержденного вами, отказываемся от всех привилегий: квартир, дач, распределителей, пока лучше не станет жить нашим гражданам». Борис Николаевич оглядывает зал: «Во орлы какие у меня». И вдруг Андрей Козырев спрашивает: «Борис Николаевич, а вопрос можно?» «Можно», — считая, что сейчас пафос будет еще более усилен. «А вот мы, — говорит, — съезжаемся с мамой, меняем трехкомнатную и двухкомнатную квартиры на пятикомнатную. Вот это можно сделать? Это не будет противоречить заявлению Гайдара?» Борис Николаевич просто поперхнулся: «Можно, можно» — давая понять, что заявление заявлением, а бизнес бизнесом… Козырев сбил весь пафос этой части.