Чтение онлайн

Мешочниками в 1918 году становились не только крестьяне. Часто члены семей, рабочих и служащих, собрав свой скарб или ремесленные поделки, в одиночку или группами отправлялись в деревню за хлебом. Ехали и сами рабочие, надеясь заработать хлеб, помогая крестьянам в их работе. Ехали из города к родственникам, жившим в деревне.

Позднее В. И. Ленин в одной из своих работ, продолжая оправдывать монополию хлебной торговли, приводил статистические данные по 26 губерниям, из которых следовало, что в 1916 году рабочие и служащие в городах половину потребляемого ими хлеба получали за счет мешочников и только другую половину в качестве пайка от государства. Конечно, пайковый хлеб был много дешевле, чем на вольном рынке, но за счет пайка семья рабочего или служащего просто не могла прожить.

Ленин в первую очередь отмечал тот факт, что и без пайков рабочие семьи не могли прожить, а стало быть, хлебная монополия была необходимой. Однако это не слишком убедительный довод. Ведь тот же самый паек можно было обеспечить и за счет простого натурального налога, как это и происходило позднее – в 1921–1922 годах. И в этом случае не нужно было бы создавать ни заградотрядов, ни дорожных отрядов, ни продотрядов, ни множества других отрядов, групп и организаций. К тому же неизбежно снизились бы вдвое или втрое цены на хлеб на вольных рынках. Не надо было бы создавать и концлагеря – для мешочников и спекулянтов.

Является фактом, что в 1918 году именно вольный рынок давал населению городов до 50–60 процентов потребляемого им хлеба. Без этого рынка мало кто из жителей больших городов мог выдержать тяготы послевоенной разрухи. Вот почему во все годы Гражданской войны советская власть так и не закрыла знаменитую Сухаревку, которая стала синонимом вольного рынка. В огромной крестьянской, мелкобуржуазной стране ни «лишний» хлеб, ни «лишние» промышленные товары просто не появились бы, если бы в каждом крупном городе не существовало бы полузапретного вольного рынка, то есть своей Сухаревки. Но ведь и за риски и за мелкие масштабы торговли нужно было платить. Монополия хлебной торговли еще в начале 1918 года вытеснила и разрушила созданные ранее системы и формы частной торговли продовольствием, она разрушила весь прежний аппарат хлебной торговли, который теперь и был заменен мешочниками. Но, как правильно отмечал Н. Д. Кондратьев, если из-за двух-трех или даже из-за десяти пудов хлеба едут за 200–300 верст три-четыре мешочника, то все их громадные путевые издержки будут отражаться на цене этого хлеба. Кроме того, походы миллионов мешочников расстраивали и без того расстроенный транспорт, отвлекая тысячи людей на работу в заградотрядах. Неудивительно, что даже в небольшой книге одного из деятелей Наркомпрода, изданной в 1919 году для оправдания политики Наркомпрода и хлебной монополии, в книге, где автор всех мешочников называет «жуликами», «спекулянтами», «человеческой пылью» и т. п., в этой книге есть неожиданное восклицание, что лучше бы этой запрещенной частной торговлей занимались не миллионы мешочников, а сотня «крупных акул, работавших как-никак на виду и руководствовавшихся до известной степени коммерческой этикой, а главное, действительным хозяйственным расчетом» [180] .

Фактически к весне 1918 года, когда снабжение городского населения продовольствием было почти разрушено, а новые формы снабжения городов только зарождались, в эти месяцы почти все население потребляющих губерний было ввергнуто в паломничество за хлебом. В этих условиях политика так называемых твердых цен, монополия хлебной торговли и формальное запрещение свободы торговли, разрушая или, вернее, оттесняя вольный рынок, служили не столько облегчению положения населения, сколько приводили к повышению нелегальных, или вольных, цен на хлеб, которые выросли за три года – с 1915 по 1918 год – более чем в 100 раз!

В трудностях с продовольственным снабжением городов были и объективные причины. Общее производство хлеба в стране в годы войны уменьшилось почти на 20 процентов. Уменьшилось и производство сельскохозяйственных орудий, удобрений, сахара, тканей для населения и т. д. И тем не менее запасы хлеба в стране были, немало излишков хлеба имелось в производящих губерниях. Однако наладить обмен между производящими и потребляющими губерниями не удавалось. Выдача хлеба в Москве непрерывно уменьшалась: в июле – октябре 1917 года она составила в среднем 21 фунт на человека в месяц, а в мае-июне 1918 года – всего 7,6 фунта. Было немало дней в эти месяцы, когда хлеб населению не выдавали вовсе [181] .

Серьезной ошибкой органов советской власти было продолжение и усиление мер по национализации теперь уже в основном средней и мелкой промышленности. Эта национализация проводилась, несмотря на призывы Ленина приостановить «красногвардейскую атаку на капитал». Если центральные власти действительно сократили масштабы национализации, то местные власти в апреле – июне 1918 года стали проводить все более масштабную национализацию всей средней и мелкой промышленности. Подавляющее большинство мелких и средних предприятий было национализировано, конфисковано, секвестрировано местными Советами, совнархозами, даже профсоюзами, промышленность, как писал один из исследователей, «была расхватана революционными органами пролетариата на местах» [182] .

Явно поспешным и неоправданным мероприятием, вызвавшим недовольство мелкой буржуазией города и деревни, был принятый в апреле 1918 года декрет об отмене права наследования. В этом декрете, в частности, говорилось: «Наследование как по закону, так и по духовному завещанию отменяется. После смерти владельца имущество, ему принадлежащее (как движимое, так и недвижимое), становится государственным достоянием РСФСР… Впредь до изменения декрета о всеобщем социальном обеспечении, нуждающиеся (то есть не имеющие прожиточного минимума) нетрудоспособные родственники по прямой нисходящей и восходящей линии, полнородные и неполнородные братья и сестры и супруг умершего получают содержание из оставшегося после него имущества» [183] .

Ошибочные тенденции в политике большевиков нашли свое отражение и в таком документе В. И. Ленина, как набросок «Основных положений хозяйственной и особенно банковской политики», который был написан в апреле 1918 года, но впервые опубликован только в 1933 году. Ленин писал: «1. Доведение до конца национализации промышленности и обмена. 2. Национализация банков и постепенный переход к социализму. 3. Принудительное объединение населения в потребительские общества (+ товарообмен). 4. Учет и контроль производства и распределения продуктов. 5. Трудовая дисциплина (+ налоговая политика)».

В этом же документе были слова о принятии «самых решительных и драконовских мер по поднятию дисциплины и самодисциплины рабочих и крестьян», а также слова о «безусловной и немедленной централизации» [184] .

Подобного рода программа для условий весны 1918 года была нереальной и ошибочной в своей основе. В 1918 году не было условий и необходимости проводить «до конца национализацию производства и обмена». Ошибочным было и требование о «принудительном кооперировании всего населения в потребительские общества». Слова о «драконовских мерах по поднятию дисциплины и самодисциплины» расходились с программными требованиями большевиков о сознательной дисциплине. Хотя процитированный мною документ и не был опубликован, он нашел свое отражение в ряде мероприятий, имевших тяжелые последствия для советской власти.

Октябрьская революция опиралась на политическую армию, отнюдь не составлявшую большинства населения страны. Большевики никогда не скрывали этого обстоятельства, но, напротив, обосновывали и оправдывали его. Ленин не раз говорил, что для победы социалистической революции большевикам не следует ждать «арифметического» большинства населения. Такая победа возможна, и было бы преступно ее упустить, когда за большевиками будет идти устойчивое и активное меньшинство, например рабочий класс Петрограда, Москвы и других крупных промышленных центров, солдаты столичных гарнизонов и ближайших к столице фронтов, моряки Балтийского флота. Да, конечно, большевики стремились получить поддержку большинства населения страны. Но они были уверены, что после того как партия возьмет в свои руки государственную власть и проведет в жизнь программу революционных реформ, передав крестьянам помещичью землю, рабочим – фабрики и заводы и обеспечит мир, после этого большевики получат поддержку не только рабочих, но и большинства крестьян и таким образом укрепят диктатуру пролетариата.

Хотя и не совсем «по плану», но в целом до весны 1918 года события в России развивались именно по такой схеме. Осенью и зимой 1917/18 года страна была еще вся в движении, политические настроения массы, приливы и отливы ее доверия и недоверия – все это менялось достаточно быстро. Не прошло еще время манифестаций и митингов. К тому же и после закрытия нескольких кадетско-монархических газет газеты других партий и фракций выходили без больших помех, информируя жадное до новостей население о событиях в стране и в мире. Все это вместе давало достаточно чуткий барометр политических настроений, а он показывал в те месяцы как рост симпатий к большевикам в первые десять недель после Октября, так и падение их популярности весной 1918 года.