Чтение онлайн

Это падение популярности большевиков признавал позднее и Ленин. Имея в виду громадное большинство мелкобуржуазного населения страны, от настроения которого зависела судьба революции в России, Ленин писал: «Сначала за большевиков, когда они дали землю и демобилизованные солдаты принесли весть о мире. Потом против большевиков, когда они в интересах интернационального развития революции и сохранения ее очагов в России пошли на Брестский мир, “оскорбив” самые глубокие мелкобуржуазные чувства – “патриотические”. Диктатура пролетариата не понравилась крестьянам особенно там, где больше всего излишков хлеба, когда большевики показали, что будут строго и властно добиваться передачи этих излишков государству по твердым ценам» [185] .

Надо сказать, что, несмотря на многие ошибки большевиков, ни главные буржуазные партии, ни тем более монархисты не смогли извлечь из этих ошибок сколько-нибудь ощутимую выгоду. Позиции правых партий усилились весной 1918 года главным образом в казачьих районах, где до 1917 года никакие левые партии не имели влияния. Поэтому ошибками первых органов советской власти на Дону и Кубани воспользовались именно правые партии – кадеты и монархисты. Уже в мае 1918 года вся почти Донская область оказалась, не без поддержки германских войск, под властью генерала П. Краснова, на Дону и на Кубани формировалась Добровольческая армия, основу которой составляло офицерство. В полную силу эти отряды и армии заявили о себе к концу 1918 года, после военного переворота в Омске и прихода к власти в Сибири адмирала А. Колчака. Пока же, в мае и июне 1918 года, просчеты и ошибки большевиков давали новые политические шансы для таких партий, как меньшевики и эсеры.

Об эсерах, впрочем, уже нельзя было говорить как о единой партии: эта партия раскололась на левых и правых эсеров. Положение правых эсеров было таково, что во многих губерниях в их организациях почти не осталось рядовых членов. В уездах, где еще год назад имелись большие по тем временам организации правых эсеров, после разгона Учредительного собрания сохранились порой лишь небольшие группы в 10 или 20 человек. Правым эсерам приходилось прекращать издание своих газет и свертывать свою активную деятельность.

Усилился разброд и среди меньшевиков, после Октября небольшое правое крыло этой партии во главе с А. Потресовым настаивало на проведении вооруженной борьбы с большевиками. «Неосновательна надежда, что большевиков можно причесать, – заявлял А. Потресов. – Большевизм тем и характерен, что он никогда не позволял себя причесывать. Он непоколебим. Его можно сломить, но согнуть нельзя. А чтобы сгибать могли мы – это смешно» [186] . Еще осенью 1917 года партия меньшевиков была почти стерта с политической арены России. На выборах в Учредительное собрание меньшевики получили менее 2 процентов голосов.

Однако с весны 1918 года положение меньшевиков начало меняться. С усилением голода и ухудшением общего экономического положения в стране часть рабочих, в том числе и в Петрограде, стала снова прислушиваться к голосам меньшевиков. Вместе с эсерами они выдвинули идею Всероссийского рабочего съезда, который можно было бы противопоставить Советам.

И в центре и в регионах активнее стали вести себя правые эсеры. С 7 по 14 мая 1918 года в Москве проходил 8-й совет партии правых эсеров. После ожесточенных прений этот совет провозгласил основной линией партии подготовку вооруженного восстания против большевиков и их СНК и образование демократического правительства, избранного Учредительным собранием. Эсеровский совет высказался за продолжение войны с Германией и восстановление коалиции с Антантой.

Наиболее важной для судеб страны в те месяцы была позиция левых эсеров, так как именно за этой партией шли тогда большие массы крестьянства и городской мелкой буржуазии. Эта партия после Бреста вышла из состава СНК, но ее представители продолжали работать в ряде органов СНК и ВЦИК, даже в ВЧК, а также среди командного состава молодой Красной армии.

Заявляли о себе и анархисты. Они также усилили весной 1918 года свою агитацию. Их главным требованием в это время был призыв передать свою власть в стране профессиональным союзам и считать именно Всероссийский совет профессиональных союзов высшим органом власти в РСФСР.

Отход масс от большевиков отразился на составе IV и V Всероссийских съездов Советов, где количество большевиков уменьшалось, а левых эсеров увеличивалось. Но еще более показательными были выборы в уездные Советы. Вот сведения о партийном составе ста уездных Советов, избранных в апреле – августе 1918 года, в сравнении с составом тех же Советов на 14 марта 1918 года [187] .

Можно предположить, что в более отдаленных уездах падение авторитета большевиков было более заметным, чем в центральных областях. Надо также учесть, что сам характер выборов в Советы (эти выборы не были равными) и тот факт, что большевики были все еще правящей партией, также повлиял на результаты выборов. Однако политическая тенденция была очевидна.

Особенно сильно упало влияние большевиков в производящих губерниях, где имелись излишки хлеба и куда в основном направлялись поезда Наркомпрода. Это черноземные области России, Северный Кавказ, значительная часть Поволжья и Сибирь. Это позднее признавал и В. И. Ленин. «Мы не могли, – писал он, – дать крестьянам в Сибири того, что дала им революция в России. В Сибири крестьянство не получило помещичьей земли, потому что там ее не было, и потому им легче было поверить белогвардейцам» [188] . «Сибирь, – пояснял Ленин, – край крестьян сытых, крепких и не склонных к социализму» [189] . То же самое можно было сказать и обо всех казачьих районах.

Тем не менее до февраля-марта 1918 года «триумфальное шествие советской власти» захватило и южные районы России, а также Сибирь. Советская власть побеждала и здесь, несмотря на лихорадочные попытки местных антибольшевистских групп создать здесь свои думы, войсковые правительства, комитеты Учредительного собрания и т. п. Так, например, в феврале 1918 года в Томске было создано некое «Временное правительство автономной Сибири», возглавляемое эсером П. Я. Дербером. Но судьба этого правительства мало отличалась от судьбы калединского правительства на Дону. Уже в феврале 1918 года Томский совет арестовал значительную часть этого «правительства», отвез арестованных на ближайшую к Томску узловую станцию «Тайга» и отпустил на свободу, запретив возвращаться в Томск, но уже в апреле-мае 1918 года различные эксперименты Наркомпрода, а также ошибки и злоупотребления органов советской власти подорвали влияние большевиков в Сибири и на юге России.

Как я уже писал выше, первым камнем преткновения между большевиками и левыми эсерами стал Брестский мир; этот мир вызвал острую полемику и среди самих большевиков. Но весной 1918 года заключение такого мира было совершенно необходимо, и поэтому риски, на которые шел в данном случае Ленин, были оправданы. Далекий от симпатий к Ленину его западный биограф Луис Фишер писал: «Как государственный деятель Ленин наблюдал, взвешивал, рассуждал и приходил к выводу на основании реальных условий. Власть не ударила ему в голову, а прояснила ее… Он судил по конкретной ситуации. Ситуация 1918 года требовала приобретения мира дорогой ценой. Ленин видел это с самого начала и готов был заплатить эту цену. Этим он спас созданное им государство» [190] .

К сожалению, в области экономического строительства и продовольственного снабжения Ленин не проявил такого же трезвого прагматизма, свободного от теоретических и абстрактных концепций прошлых лет. И это дорого обошлось самим большевикам. Еще один небольшевистский автор, которого Ленин знал и ценил как достаточно объективного человека, – я имею в виду Н. Устрялова, – писал в своей книге «Под знаком революции»: «Политика реквизиций и конфискаций вызывала со всех сторон органический протест, а запрещение торговли – всеобщее неповиновение. Человек, решившийся подчиняться коммунистическим декретам, умер бы с голоду через пару недель после своего решения. Ибо легально, кроме знаменитой восьмушки сомнительного хлеба и тарелки бурды из гнилого картофеля, достать было нечего. Вся страна, включая самих коммунистов, жила вопреки коммунистическим декретам, вся Россия “спекулировала”, и естественно, что официальных оснований карать каждого гражданина можно было найти сколько угодно» [191] .