Чтение онлайн

У Астафьева не может быть обмолвок или случайностей. Его эпиграф (Послание к галатам Святого Апостола Павла, глава 5, стих 15), название романа — все значимо, все связано с общей целью. Вынув из «контекста» слов Апостола о свободе, любви, о духе и плоти, — вынув «цитату» об угрызении и съедении друг друга, Астафьев, очевидно нарочно, заземлил думу о человеке, проклиная его и убивая. Прокляты и убиты. «Прокляты потому, что соучаствовали в грехе защиты греховного государства» (К.Мяло).

Изначальным проклятием над человеком висит маканинская вина рождения в «этой стране». Еще агрессивнее в своей неумолимой реалистичности В.П.Астафьев, не только уверенный в преступности государства и его первого вождя-выродка, но и усомнившийся в мощных нравственных силах «любимого крещеного народа». Народа, который получив «самую ничтожную власть», — «остервенело глумится над своим же братом» и истязает его. Народа, нрав которого «искажен, разум которого «замутился», а потому ушел он «за галифастыми пьяными комиссарами» в банды бездельников и лодырей, не знающих труда.

Свой ответ на вопрос «кем прокляты?» писатель прячет за древней молитвой. Это богатырь-старообрядец Рындин все время твердит «бабушкину молитву» — «кто сеет на земле смуту, войны и братоубийство, будут Богом прокляты и убиты». Но каким же Богом прокляты мы были в 41-м? Виктор Петрович вынужден «путать карты». Он ведь знает, что Бог в православном христианском установлении никого никогда не проклинал. Даже предавшие Сына Божия на смерть Им не прокляты, а наказаны. Господом нашим совсем не проклят род человеческий, Он бесконечно милостив, несмотря на все тягчайшие грехи наши личные и исторические. Явно больше симпатизируя старообрядцам (самый светлый человек в казарме — старовер), Астафьев подхватывает намеченное А.И.Солженицыным и другими писателями представление о чистоте веры именно в их среде. Но и старообрядческое представление о Боге, чего не мог не знать романист, — вовсе никак не соответствует требуемому проклятию Потому писатель и вынужден рассказать нам об «оконниках», что молились звезде, дереву, зверю, от которых известно «Богово проклятие». В том- то и суть. Языческое, сектантское, а не милующее православное, отношение к человеку предпочел В.П.Астафьев. Всем своим замыслом он вступил в конфликт и с собственными героями. «Десяток солдат молятся, — пишет автор, — батальон их слышит. Вот вас (политруков — К.К.) не слышат. Спят на политзанятиях». Только молились солдаты Господу нашему Иисусу Христу. «И мертвенькие сплошь с крестиками лежат», — вывела рука писателя. С православными и старообрядческими крестиками! Автор же, породивший своих героев, молится вместе с «оконниками» языческой звезде и зверю. Писатель ввергнут в противоречие с самим собой — и это обстоятельство нельзя иначе понимать, как трагическое.

Можно понять тех, кто читал «…Ивана Денисовича» и не испытывал подавленности, почти задавленности звериными условиями жизни человека, а читая Астафьева, не справляется с тяжестью описания казарменной жизни, мало отличной от тюремной, и картинами «края», «предела» падшего мира. Астафьев не может плохо, неярко писать — впечатление «края» только усугубляется его талантливостью. И все же не «остервенелое глумление над своим же братом», не бессмысленная муштра с игрушечным оружием, не быт доходяг остается в памяти. Великолепны рассказы о судьбах Щуся и Шпатора; сколько подлинного чувства в гимне писателя Хлебному полю («самому дивному творению рук человеческих»); как целомудренны и пронзительны в любви слова о русской женщине; с какой нежностью, «душу разрывающим восторгом» написана сцена прощания старшины со своим уходящим на войну батальоном. (Стоит сопоставить эти страницы романа с рассуждениями С.Липкина о «непобеде» друг над другом Сталина и Гитлера, чтобы понять, как много у Липкина книжной «гуманности».) Русский читатель узнает здесь «прежнего» Астафьева, иноземец, пожалуй, поразится «быдловым существованием». Но все-таки за свою страшную, «озверелую правду» писатель Астафьев не получил награды. Видимо, еще ниже, за край, должна быть опущена планка правды о русском человеке и России. Хлебное поле! Помешало ты быть «избранным» или спасло писателя от ловкого критика-политика, уже обмакнувшего перо в чернила, чтобы вывести «В.П.Астафьев и кризис национального сознания» или, того лучше, «В.П.Астафьев как зеркало нашей революции». Кризис, как и революцию, естественно будет им одобрен и расхвален.

Кажется, завело писателя в тупик, сбило с дороги его сознательное и явное отчуждение от православия. «Сигналом» того является не столько пристрастие к старообрядцам (здесь должно и, даст Бог, возможно преодоление раскола), но перечисление в одном ряду — «не знающих стыда дармоедов» — мундиров гвардейцев, кожаных курток комиссаров, религиозных сутан; креста и дьявольского знака. Еще чуть-чуть — и писатель, кажется, православную церковь спишет в силу «тоталитарную». Вот тогда, возможно, и Нобелевскую премию получит. А пока… Пока все еще говорит о хлебном поле, а не о речке из пепси-колы. Только кто его знает, что напишет он дальше, продолжая роман? «Букер» решил поостеречься…

«Физиология войны! сама по себе не имеет безусловной ценности. Только духовное, внутреннее и сокровенное решает вопрос о достоинстве вещественного, явного, внешнего. Так было всегда. И будет всегда. В русском понимании правда не зависит полностью ни от земной авторской воли, ни от «уменьшения» или «увеличения» нравственности в народе. Только приняв мир и христиански обустроив душу, писатель через своих героев может разрешить вопрос о «правде жизни», которая не есть лишь правда земная, на чем и был по преимуществу сосредоточен В.П.Астафьев. Лично для меня злой русский писатель, опирающийся на темные силы вдохновения, столь же без-опорен для души, как и злой православный священник. Кризисное атеистическое сознание не способно к воссозданию полноты жизни, не способно к разрешению вопроса о «вине», о «Грехе», о «Страдании», как бы ни было оно исповедально, как бы не стремилось до конца, до донышка выговориться. Атеистический путь вел и ведет к тупику, к омертвению и вырождению литературы, чему лучший пример — вся наша «букеровская проза», которая только и смогла показать человека, раскрывающего себя как зверя и как «совка», как человека в государстве зла — на том стоят и Астафьев, и Маканин, и Ермаков.

У «Букера» в плену останутся романы Ермакова и Липкина. В литературе останется Маканин. Тяжел крест В.П.Астафьева, высока вершина его восхождения. По его творчеству будут судить потомки о судьбе меняющейся национальной действительности, снова превратившей всех нас в «бывших». Только нет и не будет у нас «Константинопольского парохода». Многие, многие наши соотечественники говорят сегодня горькие слов — читать интереснее, чем жить. Именно они, а не новые «господа», не прежние товарищи, не критики, создающие писателю имидж «прозревшего старого солдата», — именно они читают Астафьева «всем сердцем», «всей душой». Душой, которая последним, последним усилием воли старается удержаться на вечном русском рубеже — еще и еще раз отделить неправду Тьмы от правды Света.

1994

Уже тогда, в 70-е, соблазнов было много: в студенческой среде началось увлечение дзэн-будизмом, ходили по рукам сочинения Блаватской, парапсихологи «вершили чудеса» и получили официальное признание, благодаря «пассам» черной женщины над полуживым генсеком. Входила в моду методология, прорабатывающая буквально все — от йоги до марксизма. Расцветал самиздат, осмысливающий себя как «культура два» и остро нуждающийся в советской официальной литературе и ее системе ценностей, — нуждающийся как в химическом катализаторе для собственной «творческой реакции». Конечно, были и в нем настоящие художники и интеллектуалы. И какая же молодость без «бунтарских ночей» — без запрещенного чтения Солженицына и Пастернака, Набокова и Бердяева…

Но именно культура удерживала многих в то время от соблазнов сектантского существования. Именно культура позволила осознать многим из нас свою русскость. Это было опадение огнем, затронувшее потаенные глубины, но и сомкнувшееся — стык в стык — с реальностью. Вот именно — с реальностью, в которой не принято было размышлять о русском, зато книжки (и весьма объемные) на тему «Советская социалистическая культура в свете решений…» — далее следовала римская цифра, обозначавшая очередной съезд, — зато такие книжки издавались многомиллионными тиражами, а за трудами А. Ф. Лосева, например, мы попросту «охотились», как и «доставали» книжку Ю. Селезнева о Достоевском.

Говорю все это потому, что в данном «кратком отчете» — опыт моих сверстников, ставших русскими. Мы стремительно возрастали — мы научились читать книгу жизни русской культуры и истории. Да, мы видели как бунтари становились циниками, как «вживались в систему» утонченные интеллектуалы — «все понимающие», но теплохладные. Мы не были теплохладны. Нам никто ничего не давал — мы брали сами и были готовы столь же щедро отдать следующим за нами. Мы готовились спеть свою песню. А тут — «распустились розы» перестройки: «Мыслимо ли запеть гимны красоты и света перед зрелищем той постыдной борьбы против родины, каковая сделалась почти лозунгом дня?» Запеть уже было нельзя, но стало можно сказать и написать то, что обдумано и пережито.

Теперь уже ясно, что русское кипение души 70-х-первой половины 80-х годов и было «лебединой песней» — было бескорыстно, истинно в проживании, радостно в познании.

Все хорошо помнят последнее десятилетие. В плане объема русской культуры и философии мы получили все, что желали. Перед нами Русская Глыба. И если бы можно было «отменить» дурную реальность, и, оставшись наедине с настоящей духовной реальностью, кропотливо и добротно строить русскую жизнь… Увы, но перед нами сегодня то, во что не хочется верить. Не хочется верить, что это — сама жизнь. Но это жизнь, это реальность, наше сегодня. Наш русский мир сейчас переживает кризис — «кризис осмысленности» (Ю. Нечипоренко). И мы должны это признать, так как всем уже ясно, что культура — это не только традиция, но и задача; безмысленная апология старого все чаще и чаще мешает.

Что, собственно, сегодня нужно осмыслить, когда, кажется, мы знаем все должное? Иерархия ценностей выстроена и ответы мыслителей (не чета нам) есть. Русская философия (и философия культуры) — на вершине ценностной системы. В ее средней части — ценности (вполне отрефлексированные) русской классической культуры. У основания-подножия — мощный пласт русской литературы, еще не забытой ни душой, ни умом. И тем не менее, «русская идея», «русская соборность», русское почвенничество и русское западничество и даже, увы, православность традиционной отечественной культуры (безмерно расширенная на всю литературу без анализа тяжкого, подчас скорбного пути) — все это стало штампами и общими местами. Правильными штампами, с очень правильными, но страшно неживыми словами. Иной писатель напоминает человека, который выходя перед нами, радостно сообщает, что он «русский», раскланивается и сам себе аплодирует. Грустная мизансцена: аплодисменты самому себе. В тепле культуры и в философии «русской души» больше нельзя искать «тихой пристани» от одолевающих умственных тревог. Угроза погибнуть под грудой собственных образцовых штампов — реальна. И реальна потому, что мы грубо и высокопарно, упрямо игнорируя генезис нашего современника (с его утомленными чувствами и подавленными мыслями), — пытаемся говорить «доброе и вечное», не учитывая низкой реальности, в которой мощная армия колдует над революциями инстинктов. А мы? Мы не отвечаем на вызов времени, лишь бесконечно констатируя его безнравственность, сатанизм и вседозволенность.