Чтение онлайн

Осветив, таким образом, в меру наших возможностей путь, приведший к массовой казни заложников, теперь мы можем отважиться на краткий психологический портрет ее инициатора. Насилие в середине того века было повсеместным и могло быть центральной темой в биографии каждого завоевателя. Нас же больше интересуют обстоятельства, характеризующие личность, а также различие между актами насилия. Важным отличительным признаком является то, что жертвы не были простыми пленными, а заложниками. К тому же речь шла не о всем гарнизоне или населении Акки — короли задержали только самых знатных и богатых. Отпускали тех, кто переходил в христианскую веру, пока фиктивный переход в другую веру не стал настолько явно использоваться как возможность бегства, что его запретили. В конце концов, перед казнью пощадили самую платежеспособную элиту, в том числе и комендантов, так как сохранилась надежда получить за них выкуп в порядке частных соглашений. Точно так же, вероятно, ушли все бедные, то есть большая часть населения. Так, Ибн-аль-Атир говорит: «Отпускали только обозных слуг, бедняков и курдов, и, вообще, людей незначительных», следовательно, людей, смерть которых не могла произвести никакого впечатления на противника. Таким образом, казнить должны были, прежде всего, представителей среднего слоя общества: тех, чьи родственники могли добиться аудиенции у султана. Об их количестве наиболее правдоподобно говорится в письме Ричарда, и это число, в отличие от других сообщений, подтверждает Баха ад-Дин.

1 октября 1191 года Ричард пишет аббату Клевро и информирует его, среди прочего, также и об условиях капитуляции Акки. Дальше мы читаем: «Sed eodem fermino exspirato, et pactione quam pepigerat penitus informata, de Sarracenis, quos in custodia habimus, circa duo millia et sexcentos, sicut decuit, fecimus exspirare» [92] .

Теперь мы можем установить, чем не была массовая казнь. Это не была допущенная командованием спонтаннная массовая акция, как при взятии Иерусалима во время первого крестового похода, так же мало она была похожа на акт террора, вызванного лишь припадком гнева Ричарда, — как это желают представить некоторое источники.373 Уже наличие соглашения с герцогом Бургундским во многом ставит под сомнение спонтанность его действий. Да и на проведение переговоров о выкупе пленных были затрачены определенные усилия и время. Достойно внимания также отсутствие какого-либо указания на религиозные мотивы этих действий, а ведь письмо было адресовано духовному лицу. К тому же нет никаких оснований полагать, что с христианскими заложниками поступили бы по-другому. Следовательно, религиозный фанатизм, как мотив, отпадает. Для Ричарда оправданием служила ссылка на «уместность»: «secut decuit» — как подобает, — последовал ответ на нарушение соглашения. Сознание несправедливости отсутствовало. Христианская сторона — Ричард — не чувствовала себя, с точки зрения гуманности, ответственной за заложников. По мнению Амбруаза-Itinerarium, только Салах ад-Дин виновен был в массовой казни: он пожертвовал врагу храбрых защитников Акки. Карать подданных за вину их господина с тем, чтобы предостеречь его на будущее, это отвечало общей военной логике и было жестоким военным правосудием; и лицемерно утверждать, что когда-либо существовал другой военный принцип.

То, что в письме Ричарда фигурирует как «fecimus exspirare» [93] , происходило следующим образом: 2600 заложников были выведены за город, где на глазах у вражеского передового отряда христианское войско с копьями и мечами бросилось на связанных людей. При всем принципиальном одобрении, источники разнятся в эмоциональной оценке события. Так, ликующий Хаймар Монах тем не менее не скрывает своего отвращения к бойне. Говден оправдывает массовую резню как ответную меру за предшествующее — скорее, вымышленное — убийство христианских пленных Салах ад-Дином.

По другому поводу мы еще вернемся к вопросу о том, насколько «милость», «сочувствие» или диктуемое нормами поведение были присущи характеру Ричарда и что могло бы его остановить. Конечно, следует выделить такую важную черту характера, как беспощадность, суровость, которая, не проявляясь в особой жестокости, находила свое выражение в презрении к жизни окружавших его рядовых людей. Эта черта является одним, причем не субъективным фактором, послужившим причиной его смерти. Другой, индивидуальный фактор — это безрассудство, проявившееся при определенных обстоятельствах. Своеобразное безразличие к жизни, в том числе и к своей собственной. Его судьба была решена во время осады другой крепости, гарнизон которой оказался в таком же положении, что и защитники Акки. Сюжет, ускользнувший от трагиков классической эпохи: королевской заносчивости дает отпор случайно появившийся на сцене персонаж.

Займемся теперь отъездом Филиппа и его возвращением домой. 20 августа 1191 года Ричард пускает пробный шар: он предложил, чтобы они с Филиппом взяли на себя обязательство не покидать Святую Землю три года. Филипп отказался и через два дня объявил о своем намерении вернуться домой. При этом он счел необходимым просить согласия у Ричарда, так как у него с ним был договор. Ричард не скрывал своего мнения об отъезде, но, в конце концов, согласился расторгнуть союз на основании формального договора. В качестве официальной причины Филипп привел свою болезнь и нездоровый климат: он боялся, что умрет, если задержится. Это вызвало возмущение в лагере даже в рядах его сторонников, так как кто не страдал от изнурения и не находился под постоянной угрозой смерти? Сикард Кремонский, которого трудно заподозрить в симпатиях к Ричарду, сообщает, как все ужасно ругали Филиппа, когда тот уезжал. Важно установить царившее в то время в лагере настроение, потому что позже мы столкнемся с относящимися к этому времени слухами, и это подтверждает, что речь в них идет о более поздних вымыслах.

Представительная группа нефранцузских хронистов полагала, что заглянула в карты Филиппа, утверждая, что истинной причиной его возвращения было желание уладить проблему, связанную с фландрским леном. Он должен был снова передать его, а кроме этого, в качестве наследства получить во владение Артуа, часть Фландрии, граничащую с северо-восточной Нормандией. Ричард не верил, что Филипп только из-за этого поспешил домой, и передал на родину распоряжение принять оборонительные меры. Свое согласие на отъезд Филиппа он поставил в зависимость от принесения присяги, гарантирующей безопасность. Итак, Филипп дал присягу, что в течение 40 дней после своего возвращения не будет нападать на владения Ричарда. И последний получил преимущество в пропагандистской кампании. Филиппу не оставалось ничего другого. Он предпочел не вызывать слишком большой подозрительности у своего компаньона и создать видимость дружеской атмосферы при расставании. Филиппу пришлось признать при прощании, что они больше не были ничего должны друг другу, — помолвка с Алисой также была расторгнута договором, — и это означало, что предстояло теперь решить политико-стратегическую проблему: как Ричард, находясь от него на расстоянии, равном ширине всего открытого европейцами мира, мог бы предоставить ему повод для задуманной войны. И на этой почве скудных возможностей расцвели вскоре диковинные цветы клеветы. Слухами, плодящимися с тех пор с неимоверной быстротой, мы еще займемся, несмотря на свою распознаваемость, они достигли своей цели: основные упомянутые обвинения еще столетия будут висеть на Ричарде, тогда же они окончательно потопили в злобе и без того неприязненные отношения между королями. Считалось, что в конце своей жизни Ричард несколько лет не причащался, потому что требуемая для этого обряда готовность к примирению с врагами была несовместима с его ненавистью к Филиппу.

Благодаря быстрому завершению осады Акки опасения Филиппа пропустить из-за непредвиденных действий Ричарда в Мессине и на Кипре наиболее благоприятное для мореплавания время года для возвращения домой оказались напрасными. Возвращался он вдоль побережья Малой Азии, через Корфу и Италию, и на Рождество мы встречаем его целым и невредимым в Фонтенбло. Многие вернулись вместе с ним, его сопровождал также наш магистр Говден, который, за неимением более интересных событий и фактов, описал все места, где король останавливался в пути. Следовательно, можно предположить, что он правдиво описывает пребывание Филиппа в Риме. От него мы узнаем, что Филипп выдвинул серьезные обвинения против Ричарда перед папой и коллегией кардиналов. Как это сообщается в уже упоминавшемся письме Иннокентия от 1198 года, Филипп возлагает на него ответственность — из-за его заносчивости и высокомерия — за то, что он сам, Филипп, нарушил свое клятвенное обещание участия в крестовом походе. Подбор косвенных улик, изобличающих заносчивость и высокомерие Ричарда, уже разоблачает цель: снять с него самого, Филиппа, обвинение в преждевременном возвращении домой. Нерешенным остается вопрос, хотел ли он, как утверждает Говден, освободить себя от данной Ричарду присяги, гарантирующей безопасность его владений. Перед крестовым походом Ричард передал свои земли под защиту церкви, во всяком случае, Целестин III не был настроен поощрять Филиппа к войне. Но во время восьмидневного почетного пребывания в Риме тот добился, чтобы папа признал его обет участия в крестовом походе выполненном. Ему также удалось, по крайней мере, вызвать сомнения г: о поводу доли добычи его еще находившегося в Святой Земле противника и нейтрализовать церковь. Быть может, ему также посчастливилось добиться назначения неофициальной церковной миссии на следующий год. После посещения духовного главы христианского мира Филиппу удалось еще, после первоначальных разногласий, встретиться со светским главой. В конце ноября-начале декабря он встречается в Милане с императором Генрихом VI. Главное подтверждение этому мы находим у Ансберта, который замечает и пребывание Филиппа в Риме, тем самым обнаруживая свою хорошую осведомленность в дорожной дипломатии французского короля; не случайно в качестве основной причины возвращения домой он приводит выдвинутые Филиппом перед папой обвинения против Ричарда. Говден в своей хронике обобщает результаты переговоров между Генрихом VI и Филиппом следующим образом: «Тогда французский король уговаривал римского императора взять в плен короля Англии, если тот будет возвращаться через его страну». Каким образом Филипп повлиял на намерения Генриха, мы, конечно, не можем знать, ясно только, что список промахов Ричарда, должно быть, увеличился, особенно за счет допущенных в Сицилии. Впрочем, Генрих мог отлично воспользоваться клеветнической кампанией Филиппа.

После такой подготовки на международном уровне Филипп взялся за medias res [94] . В январе 1192 года он организовывает встречу с сенешалем Нормандии Вильгельмом Фитц Радульфом и другими нормандскими баронами и предъявляет им «хирограф» своего договора с Ричардом в Мессине. На основании сделанных в мнимо документальном тексте уступок Филипп требовал выдачи Алисы, Жизора и нормандского Вексена, а также Ю и Омаль. Рассматривая Мессинский договор, мы уже показали, что все эти якобы отказы Ричарда в пользу Филиппа не что иное, как грубая фальсификация. Так как сенешаль не получал соответствующего распоряжения от Ричарда, то требования Филиппа были отклонены, и тот покинул встречу, угрожая войной.

Филипп сделал следующий шаг, пригласив Иоанна приехать к нему во Францию и предложив ему, женатому на наследнице Глостерской, как и следовало ожидать, вместе с рукой Алисы принять от него в качестве лена все континентальные владения Плантагенетов. Но королеве-матери и Вальтеру Руанскому удалось удержать уже собравшегося в дорогу Иоанна, пригрозив ему конфискацией его английского лена, если он поедет к Филиппу, — щедрое наделение Иоанна поместьями в Англии оказалось хорошим средством давления на него.

В 1192 году Филипп делает третью попытку использовать сложившиеся обстоятельства — начинает военное вторжение в Нормандию. Но его дворяне отказались идти вместе с ним, мотивировав свое нежелание тем, что они поклялись не поднимать оружие против Ричарда, пока тот находится в крестовом походе.

К напрасным усилиям и уловкам, направленным на то, чтобы с помощью других покорить Нормандию, можно отнести и сомнительную миссию двух папских легатов в Нормандию в начале 1192 года. Ее следует рассматривать в связи с замешательством, царившим на папском дворе из-за не совсем понятных причин смены власти в Англии. Мы должны вспомнить о том, что возвращение Филиппа совпало по времени со стабилизирующим обстановку в Англии освобождением от должности Уолтером Руанским Лоншана. Папе Целестину, который старался соблюдать интересы Ричарда, не давали покоя миссии Лоншана и Уолтера, и каждая ссылалась на подлинную волю Ричарда, так что только его специальные посланники из Святой Земли должны были прояснить, что смещение ставшего уже ненужным Лоншана было волей короля. До того как это выяснилось, отправка папских легатов для примирения бывшего и нового верховных юстипиариев могла расцениваться как жест доброй воли по отношению к Ричарду. Девиз утверждает, что тайным инспиратором этой якобы заботящейся о примирении делегации был Филипп, который, верно, мог воспользоваться случаем для проявления инициативы за спиной пожилого папы во время своего пребывания в Риме. Во всяком случае, бросается в глаза, что легаты, требовавшие доступа в Жизор и Руан, стремились к тому же, что и Филипп. Так как сенешаль не дал разрешения — уже с 1189 года было известно, что Ричард не хотел никакого вмешательства легатов, — один из кардиналов, епископ Октавиан Остийский, прибег к жестким мерам: непокорившийся Филиппу Фитц Радульф был вместе со своими сторонниками отлучен от церкви и — плохая дестабилизирующая мера, которая могла создать хорошую питательную почву для государственного переворота — на всю Нормандию был наложен интердикт; призванный в качестве посредника епископ Гуго дю Пюисэ Данхемский встретил легатов в Париже, но ничего не добился, поэтому требовалось вмешательство папы, для того чтобы отменить церковные меры наказания.

В конце 1192 года Ричард окончил свой крестовый поход, а Филипп во время его отсутствия не сумел воспользоваться представившимся ему шансом. Казалось, впустую были растрачены многолетние политические усилия. Интриги Филиппа навредили крестовому походу, но все усилия оказались напрасными: ему не удалось решить поставленную задачу — выбить Ричарда из седла. Так, эффективности назначенной Ричардом администрации он мог противопоставить лишь свои собственные неэффективные подножки. Правда, он пустил в ход столько средств, что одно из них принесло желаемый результат. Благодаря счастливому случаю Ричард попал в плен на чужой территории, тем самым дал Филиппу в 1193 году еще раз, как ему, должно быть, казалось, шанс всей его жизни. Но мы пока возвращаемся назад в Святую Землю к Ричарду и к французской верхушке армии, которые, следуя указаниям Филиппа, продолжали в союзе с Конрадом Монферратским политику защиты французских интересов.