Чтение онлайн

– Ты, значит, не знаешь об одном из древнейших племён, как и мы, Фениксы, Энба – перводети богов?! – с возмущением спросила Райка.

– Боги… это которые с именами такими?.. Я сейчас их не произнесу, – Рихард почувствовал, что краснеет.

– Ой, ну прям засмущался! Они самые! Эньчцках и Кэньчцкху. Так вот, их дитя, Энба, дал жизнь трём племенам. А тут, на севере, ближе к морю, живут Энба-волки. И все окрестные волки находятся под их покровительством. И эти самые голодные твари сбежали к нам поживиться. Мы даже одного поймали, чтобы кто-нибудь из их благодетелей пришёл и забрал его. А то ведь жалко животину.

– То есть вы их не убивали ночью? – с каким-то облегчением уточнил Рихард.

– Феникс с тобой, птенчик, нет, конечно! Это же священные животные наших дальних родичей. Как они не трогают птиц, так и мы – волков, – Райка смотрела с негодованием, но отчего-то Рихарду казалось, что дай её только волю, она бы всех покрошила в суп.

– А где его держат?

– Да где обычно: в Каменном углу, куда всех сажают на исправление. А ты не видел? Сходи посмотри.

Рихард перегнулся через перила террасы – сухое дерево, разогретое на солнце, чуть скрипнуло под пальцами. Пахнуло смолой, сладковато-пыльными весенними первоцветами и молодой хвоей. Отсюда не было видно, но в памяти возникло место, куда мальчик раньше иногда ходил с дядей. Невысокие ёлочки обступали узкую тропку, что отделялась от дороги к Дому Матерей, и, поворачивая за высоким уступом, упиралась в природой сотворённый угол между двух скал. Там Фениксы оборудовали что-то вроде камер заключения, но так их никто не называл, считая это слишком грубым, человеческим. По идее, туда поместили и Гарга. Рихард почувствовал страх, смешанный с любопытством: никогда ещё в Каменном углу не доводилось видеть соплеменника, да и вообще хоть кого-то, кроме забежавшей поиграть детворы.

– Что, интересно? – раздалось над ухом и аромат крепкого фруктового табака защекотал ноздри.

Мальчик чихнул и повернулся к Райке. Она стояла почти вплотную.

– Наверное. Только, думаю, надо поесть перед тем, как пойти посмотреть, – осторожно ответил он и втянул голову в плечи, вспомнив, что по слухам женщина иногда выкручивала уши нерадивым ученикам. Мальчик скользнул в сторону, к столу, стоящему возле колонны, будто хотел спрятаться за ней, чтобы не нарваться на взбучку, чувствуя между лопаток цепкий взгляд.

Райка молча прошла мимо, сняла с полотенца тарелку, вытерла другим, поставила на стол. Отодвинула заслонку печи, достала, не боясь обжечься, подкопчённую железную кастрюлю. Дно её скрежетнуло по бортику столешницы, и женщина, поморщившись, обернулась к ряду черпаков, шумовок и хваталок, висящих на длинной доске. Было не принято спрашивать, что приготовили: все ели то, что давали. Но Рихард пообещал себе: «Если там суп, уйду сразу! Вот буду ходить голодным и всё тут! Суп – это ведь для детей, а я уже взрослый, раз прошёл инициацию! Вот так!». Но Райка широкими деревянными щипцами выудила несколько маленьких пирожков, пару отварных картофелин и запечённое в капустном листе яйцо.

– Питайся, птенчик, набирайся сил, – глядя поверх головы мальчика, произнесла она.

Полная тарелка опустилась на стол, рядом – кружка с чуть тёплым морсом из зимних ягод. Он переливался багрянцем – это что-то напомнило мальчику, зыбкое, неуловимое, пугающее и интересное одновременно, но вот что именно осталось загадкой. Рихард поёрзал на стуле, с силой потёр лоб и принялся за еду, отбросив лишние мысли. Райка села на перила террасы, отхлёбывая из глиняной чашки, повернувшись в сторону тропы к Каменному углу.

– Можно вопрос?

– А чего нельзя? – Женщина скрестила длинные ноги, обернулась через плечо.

– Ты никогда не хотела детей? Не жалеешь, что прошла обычную инициацию?

Лукавое пламя потухло за прикрытыми веками. Райка медленно и глубоко задышала, отвернулась. Правая рука с чашкой медленно опустилась вдоль подрагивающей левой, узор из перьев на которой был крупным и неравномерным, но не лишённым особой красоты.

– Странный вопрос для маленького птенчика… Может быть, иногда, – голос Райки был сухим и спокойным. – Ты же знаешь, что моя сестра в Доме Матерей, а я и её муж Альх воспитываем их сына? Знаешь, птенчик, я бы, наверное, не променяла свободу передвижения на размеренную и закрытую жизнь под крылом смотрительницы. Но иногда я вижу сны, где Альмер – мой сын, а не сестры, – и что мы с ним отправляемся в путешествие на своих крыльях. А ему ведь инициация только предстоит. И он станет хорошим Фениксом, если не убоится, как сынок Гарга. Бедный птенчик… – Райка прокашлялась, достала жестяную коробочку, из неё сигарету, покатала в пальцах и со вздохом положила обратно.

– Прости… – Рихард был растерян, не знал, что сказать.

Он уже пожалел, что спросил. Ох уж эти неуловимые мысли и болтливый язык! Стоило вспомнить про Каменный угол, как заговорили про Дом Матерей и Гарга, и сразу на ум пришли слова Олли, что она не променяла бы способ овладения своей силой ни на какой другой. Пирожок с ягодами встал комом в горле. Мальчик торопливо запил и закашлялся, запрокинул голову, когда морс пошёл носом. Райка, чуть повысив голос, заговорила:

– Да ну, птенчик, не стоит извиняться. Просто у нас стало меньше работы из-за постройки сталеплавильных печей в городе, огонь в которых не надо поддерживать только нашими силами. А от этого вынужденного безделья появляется слишком много свободного времени на раздумья, на грызню с собой и другими… Не уверена, что ты можешь понять… Возможно, вскоре нам придётся уйти из этих мест, оставив только минимум людей для сообщения Дома Матерей и города. Всё-таки виноградники их кормят деревню, а остальные будто и не нужны, – Райка скрипнула зубами, с тихой злостью добавила: – Фениксы потихоньку собираются покинуть насиженные гнёзда. Ты не знал? – она обернулась.

Рихард от её внезапного обжигающего взгляда вновь закашлялся. Разговор стал колючим и неприятным. Захотелось сбежать. Из носа на стол брызнул морс, красная капля попала на капустный лист, потекла по прожилкам, и в памяти вдруг возник вчерашний несчастный воришка, который исторгал из себя куски еды. И отец – как он мог! – заступился за негодяя, откупился непонятными объяснениями по дороге домой. Кубик – точно! Рихард вспомнил, что тот жёлтый кубик он подобрал там же. От предчувствия чего-то неизвестного и страшного началась икота, зашевелились волосы на затылке. Вцепившись в край стола, мальчик уставился в тарелку. Всё в голове смешалось. Райка хмыкнула и прошла к тазу с водой, опустила в него свою чашку. Мальчик проводил её взглядом. От перескочивших мыслей он потерял нить разговора.

– Ты, если поел, может, пойдёшь? Я очень устала, хоть вздремну немного. И, будь добр, ни слова Нолану и остальным. Пусть этот разговор останется нашей маленькой тайной, – женщина не смотрела на него, до скрипа намывая посуду.

– Да, конечно, – Рихард залпом допил морс, схватил картофелину и бросился к выходу.

– Птенчик, – окликнула его на ступенях Райка, – и оденься нормально, как пойдёшь в Каменный угол, а то тебя не поймут, если увидят в этом.

Рихард фыркнул и торопливо зашлёпал подошвами разношенных сапожек в сторону дома, где было всё понятно, безопасно, без странных вопросов и ответов. Теперь у мальчика, кажется, появилась ещё одна причина вернуться в Лагенфорд: посмотреть, на что променял город древнее племя.

Деревня была непривычно пуста. Видимо, жители отсыпались после ночного рейда. Только на тропе, ведущей к источнику, несколько женщин с детьми о чём-то негромко переговаривались. Да неподалёку на крыльце общественной бани сидел парень, прошедший инициацию три года назад, который всё набивался в ученики к дяде Рихарда. Банщик дремал, скрестив на груди руки, поджав под себя ноги и опустив на глаза поля вязаной панамы. Будто почуяв взгляд мальчика, он приподнял голову, просипел:

– Баня будет вечером. Тогда и приходи. Безумная ночка. – И уснул обратно, поёрзав спиной по деревянной двери строения.

Рихард только качнул головой, заглотил картошку, слизал крошки с пальцев, вытер руки о длинную рубашку, и пошёл дальше. Он не любил воду. Отец рассказывал, что раньше загнать сына в баню было целым представлением, но после одного случая стало легче. Тогда безуспешные попытки подружиться с одним мальчиком кончились дракой, и Рихарду пришлось долго смывать с себя землю и кровь под взволнованным взглядом Нолана.

Впереди послышались грубые громкие голоса и смех. Из-за дома в конце улицы вышли трое. В центре – глава деревни, Гурджег – пожилой, но бодрый и крепкий мужчина с белой бородой до ремня штанов, заплетённой во множество косичек. По бокам – двое его сыновей: высокий, широкоплечий Маджер и низкий, рыхлый, с плутоватым взглядом Симон. На руках у всех троих были краги из толстой кожи в ремешках и клёпках; вместо обычных коротких жилетов главенствующая семья деревни носила белоснежные рубашки без рукавов и с высоко поднятыми воротниками. Говорили, так сейчас принято у знати в городе. Поверх рубашек – длинные, до колен, жилеты с капюшонами и крупными пуговицами с выжженными на них узорами огня. Только штаны и сапоги ничем не отличались от тех, что носили простые Фениксы.