Чтение онлайн

Что-то большое, многокрылое кружилось, как вода, льющаяся в воронку. И был в центре его болезненно-алый глаз. И перья, и крылья – отовсюду и будто бы изнутри, они прорывались весенними ростками, но так быстро и резко, что в груди закололо. Рихард отступил, желая вернуть ту, первую, в длинной маске, но её уже не было, как и сидящей фигуры. И чёрное, крылатое, вдруг вспыхнуло с одного краю и сгорело по кругу. Мигнул и исчез глаз. И на этом же месте вдруг появился такой же образ, но притягивающий, с сияющим золотисто-оранжевым переливом. И он тоже горел по краю, но огонь, проходя несколько трепещущих перьев, давал вырасти новым. Всё кружилось, укачивало, убаюкивало. Рихард чувствовал, как его засасывает в центр этой уютной воронки, тело будто стало податливым, гибким, совершенно чужим.

Вдруг он понял, что летит туда не один. Но не только это. На лице его – маска, та самая, белая, в глазницах которой плескалась синева. Кто-то нежно обнимал его за пояс, держал за руку. И от этих прикосновений прохлада сменялась теплом. И двое летели, но почему-то к звёздам, не глядели на друг друга, но будто бы знали всегда.

Вдоль позвоночника прошёл жар, звёзды мигнули и исчезли. Маска сменилась, и руки, держащие его, сменились тоже. «Ты – мой!» – такой сладкий шёпот, что чувствовался на губах. Мальчик понял, что он взрослее, чем есть: руки и ноги казалась непривычно длинными, крепкими, а тело – мускулистым, большим. Рихард рассмеялся. Та, что держала его, смеялась тоже. Он хотел ответить ей в тон, вернуть её же слова, но понял, что всё ясно без них. Он выпустил девичью ладонь, хотел снять маску, и тут же почувствовал прикосновение к своей груди, к животу, ниже. Он втиснул маску в лицо, стараясь не дышать, чтобы не спугнуть… Он вскрикнул и открыл глаза.

Сердце бешено стучало. Он лежал на животе, впечатавшись лицом в скомканную подушку. Одеяло сбито в ноги. Перекрученная простыня неприятно липла к телу. «Опять…» – подумал он, кусая губы. Нега последних моментов сна мигом улетучилась, оставляя лишь смущение. Такое было не в первый раз, но обычно не многоцветно и осязаемо. Как будто всё случилось на самом деле. От этого бросало в дрожь, но такую приятную, что лицо залило краской.

Сделав волевое усилие, мальчик поднялся, стянул испачканное постельное, наспех привёл себя в порядок. Затем тихо, чтобы даже самому не слышать, накинул старую отцовскую рубаху, закрывающую колени, застегнул пуговицы, закатал мягкие широкие рукава. Он хотел вспомнить сон, но обрывки таяли, только внимательный алый глаз перекатывался в сознании, и это было совершенно не то, что хотелось бы помнить.

Рихард постоял, покачиваясь, посреди комнаты, не зная, что делать с охапкой постельного белья. Завернул всё в ком и вынес на улицу, где в маленьком закутке висела на крюке корзина с вещами для стирки.

Светало. Отец и несколько людей племени Феникса стояли на перекрёстке и что-то обсуждали. Мальчик хотел незаметно вернуться в тепло дома из туманной прохлады, но Нолан заметил его, помахал. Он обменялся с соплеменниками ещё парой фраз и подошёл.

– Ты чего так рано проснулся?

Мужчина пригладил растрёпанные волосы сына. Рихард хотел уклониться, но обнял отца, и заметил, что тот всё ещё в одежде, в которой ходил в город.

– Так получилось, – чуть хрипловато ответил мальчик. – А ты почему не ложился?

– Я отнёс покупки в Дом Матерей, а потом услышал, что на деревню внизу напали волки. Их жители прибежали к нам, попросили помочь. Смотрительница и твой дед недавно закончили лечить раненых. Хочешь сходить к дедушке? Он пока ещё не спит.

– Да, только обуюсь, – кивнул Рихард, отлепился от отца, всунул ноги в широкие, разношенные мягкие сапожки и пошлёпал следом за Ноланом к краю деревни, где жил старик Педро.

– О как, обронил что ли? – отец нагнулся у террасы дедова дома и поднял из пыли трубку с чубуком в форме жёлудя, неизменную спутницу старого Педро.

Они отодвинули толстое одеяло, закрывающее вход. Внутри было тепло и тесно. Пахло травами, благовониями и старостью. В мерцающем голубоватом свете единственная комната казалась ещё меньше, чем была на самом деле. Сразу – маленькая печка и откидной стол, за ними, отделяя спальню, высился сквозной стеллаж, забитый книгами. В углу напротив кровати – широкий сундук. Светляки в маленьком фонарике, висящем под потолком, лениво ударялись в стёкла, не догадываясь выползти из верхнего отверстия. Дедушка лежал на кровати, подложив под спину ворох подушек, и отпивал из высокой кружки, судя по запаху, горячий чай с настойкой.

Нолан присел в ногах своего отца, что-то спросил. Но Рихард не слушал. Он смотрел во все глаза на сундук, на недоигранную партию, где посреди разрисованной карты с ходами-клеточками, стояли две костяные фигурки, а между ними были разбросаны четыре кубика. Красных. В эту игру и играли четырьмя красными. Тогда откуда взялся тот жёлтый под его подушкой?

– Деда, – перебив отца на полуслове, Рихард указал на игру, – а бывают жёлтые кубики? Ну, такие… Не очень жёлтые. Как белые, только жёлтые?

Старик сначала отхлебнул, прикрыл глаза и кивнул. Потом медленно, будто мыслями находился совсем не здесь, ответил:

– Бывают. Но только в большой игре. Её ещё называют Королевской. Там поле огромное. И была всего лишь одна карта, сделанная специально для короля далёкой южной страны. А кубики там жёлтые, точнее, белые, потому что вырезаны из костей жены короля, которая и придумала эту игру. Откуда ты про них узнал?

– Приснилось.

Рихард пожал плечами и вышел, направился к скалам инициации. Ровнёхонько между ними вставало солнце – это всегда казалось чудом и дарило ничем не объяснимую радость. Мальчик выдохнул, глядя на светило из-под полуопущенных ресниц, и широко улыбнулся. Новый день мог принести новые открытия. А непонятное будет понято в своё время – так его всегда учил дед, когда в игре выпадала странная комбинация и, чтобы увидеть, что она принесёт, надо было только сделать ход.

Поименованная Вечностью Эньчцках, в своих ладонях я держала жизнь. Я та, кто настигает и согревает. Я – день. Я – свет. Мне было привольно в моём прекрасном мире среди этих изменяющихся форм. Они были малы и незначительны, потом стали больше, сменили воду на сушу, познали возможность моего существования. Они предавались праздности, получая всё нужное от мира. Но они вечно грезили о том, что было для меня недостижимо, о ночи. И я отправилась её искать.

Поименованный Вечностью Кэньчцкху, в своих ладонях я держал жизнь. Я тот, кто превращает холод в устремление. Я – ночь. Я – смерть. Мой край – пустые небеса и тёмные тверди льда. Но тут в моём краю явились создания. Они медленно и неукротимо развивались. Они не останавливались, иначе засыпали навсегда. Они деятельны и храбры. Они прозрели моё существование и прокляли меня, возжелали дня. И я отправился его искать.

Они блуждали друг за другом, не находя, не сталкиваясь. И нёс один за собою тьму, что чернее глубин морских. А другая шла в ореоле света, что слепил и грел. И в час, когда жизнь на плодородном камушке вновь угасла, встретились ищущие друг друга Эньчцках и Кэньчцкху.

Они приближались и отдалялись, оглядывали друг друга, находя в каждом черты, недостающие себе. И тогда они сошлись, возжелав возродить жизнь. Но новую, по образу и подобию своему. Пока они танцевали, мешая свет с тьмой, возрождали и умерщвляли растительность, жизнь уже шла по их следам, завоёвывая всё новые территории.

Эньчцках и Кэньчцкху снизошли к жизни и осознали, что совсем она для них новая и непонятная. И приняли решение соединить её с природой, расселив по миру своих будущих детей.