Чтение онлайн

Важнейшей составляющей республиканской системы управления являлась власть народных трибунов. Поэтому при рассмотрении вопроса о правовой сущности сулланской диктатуры и полноте компетенции диктатора необходимо выяснить, как соотносились диктаторские полномочия и полномочия трибуната. По римской республиканской конституции на время назначения диктатора за народными трибунами сохранялись права неприкосновенности, законодательной инициативы, со второй половины IV в., возможно, и трибунской интерцессии{398}. По крайней мере, источники дают нам основание говорить об этом (Liv., VII, 3, 9; 21, 2; 22, 1). Причем интерцессия народных трибунов имела реальные юридические последствия — отказ диктаторов от должности, а не только моральные, как считают некоторые исследователи{399}. Сулла преодолел право трибунской интерцессии, во-первых, поставив решения трибунов под контроль сената; во-вторых, собственным правом окончательной ратификации решений народного собрания; в-третьих, наличием в комициях большого количества просуллански настроенных римских граждан, связанных с диктатором отношениями клиентелы, дружбы и т. п. Преодоление права провокации народных трибунов уничтожало для Суллы последние барьеры в осуществлении его собственной политики.

Таким образом, имеющиеся у нас данные позволяют говорить о типологическом отличии диктатуры Суллы от раннереспубликанской. Хотя Сулла формально и опирался на республиканскую традицию, позволявшую концентрировать власть в виде экстраординарной магистратуры диктатора, по существу он максимально ку-мулировал прерогативы римских магистратур и абсолютно контролировал сенат и народное собрание{400}. Сулланская диктатура имела лишь внешнее (и весьма отдаленное) сходство с раннереспубликанской. Ее сущность и конституционное положение диктатора были совершенно иными. Ослабив правовые механизмы действия республиканских органов власти, Сулла подчинил единой собственной воле и сенат, и народное собрание, и магистратуру. Опорой и гарантией его положения и, как мы показали в гл. 2.1, законодательства была не политическая традиция Римской республики, а чрезвычайная власть, выходившая за рамки республиканской конституции и опиравшаяся на реальную силу.

В современной исследовательской литературе проблема правовой сущности сулланской диктатуры решается весьма неоднозначно. Еще с XIX в. на основании характеристик Т. Моммзена{401} выработалось устойчивое представление о том, что диктатура Суллы была вполне легитимной и опиралась на республиканскую традицию концентрации власти в форме раннереспубликанской диктатуры, которую, однако, Сулла значительно деформировал и придал ей новый характер{402}. В рамках этой единой парадигмы в зависимости от того, как исследователи оценивали социальную направленность сулланской диктатуры, оформилось несколько теорий. Исследователи, которые вслед за Т. Моммзеном видели в Сулле сторонника и последовательного защитника сенатской Республики, рассматривали сулланскии режим как консервативно-реставраторский, а в организационно-правовом аспекте — повторявший либо архаичную царскую власть{403}, либо децемвират 451—450 гг.{404} Своеобразным развитием парадигмы Т. Моммзена стала концепция У. Вилькена о постепенной эволюции раннереспубликанской диктатуры, в свете которой диктатура Суллы представлялась автору как новый элемент римской политической жизни, но при максимальном сохранении черт старой раннереспубликанской диктатуры{405}. Крайним выражением этой точки зрения можно считать теорию А. Кивени, который рассматривает диктаторские полномочия Суллы как специфическую форму раннереспубликанской диктатуры, а самого Суллу как последнего республиканца{406}.

Не отрицая формальной легитимности диктатуры Суллы, Ж. Каркопино рассматривал ее как полностью суверенный и всевластный режим, что по существу сближало ее с режимом абсолютной монархии{407}. О монархическом положении Суллы говорили Н. А. Машкин и С. Л. Утченко{408}. Крайним выражением этой концепции можно считать суждения о том, что диктатура Суллы была «легальной тиранией»{409} или что она не имела опоры в традиции и заложила основы монархии.{410}

С.И. Ковалев при оценке диктатуры Суллы главное внимание сконцентрировал на реальных основах его власти и пришел к выводу, что, хотя юридически сулланская диктатура и соответствовала римской конституции, она и по форме, и по существу отличалась от раннереспубликанской диктатуры и представляла режим военной диктатуры, а сам Сулла стал «первым императором в новом, а не в республиканском значении этого слова» {411} . Позднее созвучные идеи были высказаны как в отечественной, так и в западноевропейской историографии {412} . [41]

А. В. Еремин, исходя из крайней противоречивости сулланского режима, предложил «синтетическую» теорию, в соответствии с которой диктатура Суллы была легитимной, не выходила за рамки республиканской конституции, не являлась ни монархией, ни военной диктатурой, а представляла собой чрезвычайный «конституционный» институт, объединивший черты старых экстраординарных магистратур — диктатуры и коллегии децемвиров, т. е. была «новым сочетанием старого».{413}

Подобное расхождение оценок объясняется тем, что античная традиция не дает четкого определения государственно-правовой сущности сулланской диктатуры. Так, современник событий Саллюстий определял положение Суллы как единовластие — dominatio (Sail. Cat., 5; 6). Единственным непосредственным источником, на основании которого мы можем судить об отношении Цицерона к диктатуре Суллы, является речь «В защиту Росция из Америи», произнесенная в 80 г. В ней знаток и будущий теоретик римской государственно-правовой системы говорил, что, «пока было необходимо и сама ситуация вынуждала (к этому), один (Сулла. — Н. Ч.) пользовался властью — dum necesse erat resque ipsa cogebat, unus omnia poterat» (Cic. Pro Rose, 139,1—2). Вообще же Цицерон не только не выработал четкого типологического определения сулланской диктатуры, но даже не сформулировал отчетливо личного отношения к этому вопросу: до самых последних дней своей жизни он осуждал сулланские проскрипции, но уважительно отзывался о политике Суллы, направленной на реставрацию Республики (Cic. De domo sua, 30; ср.: Omnium legum iniquissimam dissimillimamque legis esse arbitor earn quam L. Flaccus interrex de Sulla tulit, ut omnia quaecumque ille fecisset essent rata. Nam cum ceteris in civitatibus tyrannis institutis leges omnes exstinguantur atque tollantur, hie rei publi-cae tyrannum lege constituit — Cic. De leg. agr., III, 5).

В поздней античной историографии получило распространение и было закреплено (главным образом в грекоязычной литературе) представление о тираническом характере правления Суллы. Плутарх охарактеризовал его приход к власти как смену тиранов, а не падение тирании марианцев (Plut. Sulla, 30; ср.: Plut. Сотр. Sulla, l, 4, 6). Аппиан не проводил типологической разницы между царской властью и властью тиранической, сравнивал диктатуру Суллы с той и другой, употребляя при этом различные термины: монархия (Арр. В. С, I, 3, 4; II, 1), тирания (Арр. В. С, I, 99, 78; 104, 22—24) и даже специфически греческий термин, обозначавший архаическую царскую власть басилеев (Арр. В. С, 1,100, 4). В одном и том же пассаже (Арр. В. С, I, 98, 1) в отношении Суллы Аппиан одновременно употребил термины «царь», «басилей» и «тиран», поставив по существу знак равенства между ними. При этом античный историк ссылался на мнение современников, одни из которых считали власть Суллы царской, другие — общепризнанной тиранией (Арр. В. С, I, 101). Наиболее терминологически выдержанной, на наш взгляд, является ретроспективная оценка диктатуры Суллы, данная Корнелием Тацитом, который вслед за Саллюстием определял положение Суллы как единовластие — dominatio (Tac. Ann., I, 1, 5; Hist., II, 38, 9).

Таким образом, имеющийся в античной историографии материал не содержит четких типологических характеристик диктатуры Суллы. Однако мы не можем согласиться с встречающимся в новейшей исторической литературе тезисом о том, что оценка античными историками сулланского режима как царской власти или тирании — это всего лишь литературный штамп{414}. Ко времени диктатуры Суллы античная традиция, особенно греческая философия, выработала довольно четкие и дифференцированные понятия о тирании как жестком произволе и деспотизме, о ее основных признаках, состоявших в узурпации власти, силовом давлении и абсолютном характере правления. Это обнаруживается отчасти в оценках сулланской диктатуры, данных Плутархом и Аппианом. Однако особенность античного государственно-правового мышления состояла в том, что характеристику конкретных политических коллизий и современники, и античные теоретики переносили из институциональной области в область морали и этики. Принципиальным для общественно-политического сознания тезисом выступало радикальное противопоставление единоличной власти и Республики. В этом контексте единоличная власть приобретала негативные характеристики. Любое отступление от республиканской нормы считалось покушением на само государство. В этом античном контексте понимания власти основным критерием ее оценки становился не столько объем, сколько характер использования властных полномочий. В условиях кризиса римской civitas и практики гражданских войн концентрация власти в руках одного человека уже не казалась предосудительной и восприятие позднереспубликанской диктатуры приобрело скорее эмоциональный, морально-этический характер. В результате понятия «тиран» — «царь» — «диктатор» часто становились синонимичными (см.: Plut. Compar. Sulla, I). Даже для Цицерона не существовало альтернативы между различными государственными формами: могли быть либо «республика», либо «нереспублика». Он говорил о болезни, кризисе республиканских норм и традиций, об ослаблении государственных функций полностью или частично, но падения республики не допускал (см.: Cic. Ad Att., I, 18, 2; In Verr., II, 1, 20; Ad Fam., I, 18, l){415}. При этом институциональные характеристики не имели для него определяющего значения. В трактате «О государстве» Цицерон рассматривал понятия «царь» и «тиран» как типологически сходные, как две формы одного состояния, различающиеся лишь характером использования власти и степенью подавления свободы (Cic. De rep., I, 50, 65; II, 4749; III, 47; ср.: Cic. De off., III, 19, 32, 62; Ad Att., XIV, 4; Ad Fam., XII, I, 2). Реальную полноту власти Суллы римляне могли оценивать вполне адекватно: они видели, что «законы, суды, эрарий, провинции, цари — наконец, право жизни и смерти над гражданами в руках одного человека — leges iudicia aerarium provinciae reges penes unum, denique necis civium et vitae licentia» (Sail. Hist. frr. ampl., Lep., 46—48; ср.: Lep., 96—97), но общую характеристику сулланской диктатуры давали на уровне более этических, чем политических суждений и определяли ее как тиранию — несомненное зло (Sail. Hist. frr. ampl., Lep., 3, 32, 85). Аппиан, например, говорил, что Сулла «желал врачевать одно зло другим» (Арр. В. С., I, 3).

Нам представляется, что Сулла стремился создать лишь видимость опоры на республиканскую традицию. Его диктатура и по форме, и по существу превосходила раннереспубликанскую. Обращение к республиканским нормам позволяло Сулле затушевать истинный характер власти: по существу, он сконцентрировал в своих руках полномочия магистратуры, народного собрания и сената.

Уже высказанные суждения об особом положении Суллы справедливы и в том отношении, что он опирался не только на правовые основы власти, но и на весь арсенал средств политической борьбы. Среди них немаловажная роль отводилась традиционным представлениям римлян о власти. В соответствии с римской республиканской традицией в полномочия магистрата, наделенного империем (тем более диктатора), включались сакральные функции. У Ливия есть ссылка на то, что для римлян «распоряжение диктатора всегда (являлось. — Н. Ч.) смыкавшим уста, как воля божества — dictatoris edictum pro numine semper obseruatum» (Liv., VIII, 34, 2, 3). Это было проявлением традиционной республиканской идеологии, в основе которой лежали сакрализованные понятия auctoritas, virtus, pietas. Сулла не просто использовал религиозную ауру, окружавшую персону диктатора, но придал этому фактору власти особое значение. Он носил несколько почетных прозвищ, которые, судя по сообщению Плутарха, были закреплены за ним законодательно в народном собрании (Plut. Sulla, 34). Его называли Счастливым (Felix), в греческих областях — тождественно любимцем Афродиты (Эпафродит). Более того, это прозвище Сулла распространил даже на своих детей, назвав их Фавстом и Фавстой (Plut. Sulla, 34; Vell., II, 27, 4; Арр. В. С., I, 97). Он акцентировал сознание римлян на особых отношениях с миром богов: после победы над консульской армией Г. Норбана в 88 г. воздал благодарность богине Диане и посвятил ей источники близ Капуи (Vell., II, 25, 4); благодарность за свои победы в войне с Митридатом он возносил богам Аресу (Марсу), Нике (Победе) и Афродите (Венере) (Plut. Sulla, 19); пытался, видимо, провести параллели между собою и Ромулом — легендарным основателем Рима, что было не без сарказма воспринято его политическими противниками (Sail. Hist. frr. amplior., Lep., 19; ср.: Lep., 77).

Следует думать, что пропаганда особого отношения с богами должна была нести важную идеологическую нагрузку {416} . Мы согласны с мнением С. Л. Утченко о том, что Сулла разработал специфическую концепцию счастья, направленную на закрепление в сознании римлян идеи его личного превосходства. Это была действительно целая концепция, которая, по словам Плутарха, позволила Сулле все свои успехи приписать богам, объяснить их своим счастьем и даже добровольно отказаться от власти: его вера в особую связь с миром богов превосходила даже веру в его дело (Plut. Sulla, 6; 34; ср.: Арр. В. C., 1,104). Однако мы не можем принять тезис С. Л. Утченко о том, что Сулла таким образом демонстрировал презрение к системе традиционных римских добродетелей {417} . Решая грандиозные задачи реставрации республики и восстановления авторитета сената, Сулла неизбежно должен был обращаться к традиционным религиозно-этическим и сакрально-правовым нормам. Мы уже говорили в гл. 2.1 о том, что он провел серию законов, направленных на укрепление религиозно-нравственных основ и общественного порядка. Он вел храмовое строительство, например, обязался восстановить Капитолийский храм, сгоревший в 83 г. во время его второго похода на Рим (Тас. Hist., III, 72; ср.: Арр. В. С., I, 86) [42] . Сулла верил в предсказания и пророчества, в оракулы и талисманы (Plut. Sulla, 6; 9; 27; 37; Vell., II, 24, 3). Более того он, возможно, был посвящен в Элевсинские таинства (Plut. Sulla, 26; ср.: Арр. В. С., I, 83; 105).

Нам представляется, что отношение Суллы к сакральной традиции во многом носило демонстративный и пропагандистский характер. В его реальной практике прослеживается значительная доля скепсиса. Он, разумеется, не был «религиозным фанатиком». Некоторые его действия можно даже охарактеризовать как преступные по отношению к сакральному праву. Им была нарушена священная линия померия и дважды введена армия в Рим. В ходе войны с Митридатом он опустошил священные рощи близ Афин и греческие храмы Зевса в Олимпии и Асклепия в Эпидавре, реквизировал сокровища Дельфийского святилища Аполлона (Diod., XXXVIII, 7; Plut. Sulla, 12, 58; Paus., IX, 7, 4){418}. Некоторые авторы не считают возможным говорить о принудительных реквизициях Суллой средств греческих храмов{419}. У нас нет оснований не доверять традиции, т. к. она устойчиво отражает сложившуюся при Сулле систему его отношений с подвластными территориями.