Чтение онлайн

— Да, могу, если основа его жива.

— И сколько для этого потребуется вырубить лесов? — Там, где только что был гнев, а потом ничего, слабо шевельнулась надежда. Намек на надежду.

Ллир замер, будто бы считая.

— Разумное не оживить неразумным.

В горле сделалось горячо, губы онемели. Она прикусила язык, чтобы не кинуться на приманку, скрестила руки на груди. Помогать ему строить беседу она не будет.

— Подобное подобным, — невыразительно продолжил тайи, закончив подсчет. — Многократно.

Что он такое говорит! Спокойно, спокойно…

— Сколько?

— Я не могу сказать, сколько, здесь вокруг нет ничего живого, мне тяжело. Два, три десятка. — Он будто бы адаптировался, речь стала беглой, паузы между звучанием и движением лицевых мышц сгладились, почти пропали.

— Что с ними станет?

— Они умрут, а он будет жить.

— Это неприемлемо, — она упрямо покачала головой, не желая отдавать свой малый росток надежды. — Нужно набрать сотню добровольцев, две сотни, взять у каждого понемногу, чтобы они остались жить.

— Драконица, это торг?

— Причем тут торговля! — Она опешила. — Мы не совершаем человеческие жертвоприношения. А добровольцев найдется сколько угодно.

Он снова умолк, сдвинул брови.

— Наша раса ценит жизнь превыше всего. Если бы я был рядом со своими деревьями, я бы исцелил Люция Аурелия, не причинив вреда даже этому цветку. Но мы в пустоте. Нельзя взять что-то из ничего.

— Почему нельзя взять у многих по чуть-чуть? — Росточек в груди упрямо не желал умирать.

— Я не случайно проложил путь к Золотому. Один дракон важнее, чем сотни людей или тайи. Важнее, чем страдания, которые испытаю я, которые испытаешь ты. Это известно. Человек пострадал, чтобы привести механическое летающее создание сюда.

Ах вот почему сотрудник Симона до сих пор в состоянии ничем не лучше безумца. Тебя, дорогой тайи, надо все-таки держать в бронированной камере.

— Страдания неизмеримы, а сравнительную стоимость жизней я с тобой обсуждать не стану. В конце концов, у нас существует индекс Рема. Спрошу еще раз. Разве ты не мог оживить лилию, не убивая другой цветок полностью, а взяв от нескольких понемногу? Это называется донорство. Это — приемлемо.

— Такое деяние за пределами моих возможностей. Драконов так мало. Мы слышим всего нескольких. Сделай так, чтобы я мог ему помочь. Придумай.

— Да почему ты называешь его драконом, Юнона и Юпитер!

— Потому что он дракон.

— Ладно, — сказала Электра. — Пожалуй, на сегодня с меня хватит.

Она широко шагала по коридору и с трудом удерживалась, чтобы не пнуть какого-нибудь робота-уборщика, да так, чтобы тот пролетел и вмазался в стену, теряя детальки. Она вышла из прохладных недр… пещеры? грота? в состоянии растерянного изумления, мысли путались, но спустя пару минут отдышалась, в голове прояснилось и ее охватило бешенство. Какого же дьявола! Мало бардака в Сенате, врага на границах, свалившегося на нее флота и управленческих проблем, мало того, что собственный траур по жениху пришлось целиком истратить на работу — так еще эта бледная моль будет говорить загадками, напускать туман, вместо того чтоб выразиться просто и ясно. Фокусы показывать!

Хуже того. Оказалось, что войдя к инопланетнику, Электра забыла включить запись с чипа. Воспоминания о разговоре таяли и ускользали, как сон после резкого пробуждения, а подкрепить их видеозаписью теперь невозможно. Вот идиотка! Снова!

Сочувствие, которое она вчуже испытывала к пострадавшему от действий ее соотечественников беженцу, растаяло как дым. Это из-за него такой живой и золотой Люций лежит в ледяном гробу, фактически мертвый, из-за него она, Электра, стала преступницей.

Хорошо, из-за него — лишь отчасти. И все равно — ужасно несправедливо, что Люций почти мертв, а этот неживой чужак дышит. Первый приступ злости схлынул и она начала привычно анализировать, что же ее так взбесило. Разговоры о времени вообще и пренебрежение ее собственным? Пустая многозначительность? Рассуждения о превосходстве чьей-то жизни? Допустим, этические представления тайи могут быть какими угодно, о человеческих они имеют права не знать. Тем более, знакомы с нами не с лучшей стороны. Свободное владение языком, вероятно, не предполагает возможности легко оперировать нашими понятиями.

А может быть, вся эта злость — чтобы случайно не задуматься о главном? О гекатомбе.

Она закрылась в личном отсеке, залезла с ногами в кресло, уставилась в иллюминатор. Сейчас показывали восточное полушарие, разделенное терминатором строго пополам: половина бело-голубая, половина черная с золотом.

На флоте нашлись бы желающие отдать жизнь за адмирала, не два десятка и не три. Но в бою, героически прикрывая собой, не под холодными руками ксеноса. Добровольцы… Были еще арестанты с Луны, уже лишенные всяких прав, и не ею, а сенатом. Если бы судьба была милосердна и среди них оказалась пара дюжин настоящих, не заслуживающих снисхождения преступников.

Если нам не суждено потерять Рим без боя, то очень скоро придется принимать именно такие решения. Отправлять людей в самоубийственные атаки, жертвовать одним кораблем, чтобы другие прошли к вражескому флагману, оставлять на гибель арьергарды, чтобы остальные могли отступить и перегруппироваться. История полна таких примеров. И все же есть принципиальная разница между гибелью солдата в бою и быка на кровавом алтаре.

Неужели для того, чтобы флот сдвинулся из Авлиды, до сих пор нужно приносить кого-то в жертву?

Сколько смертей сейчас будет. Героических. Трагических. Случайных. Под дружеским огнем. Не дождавшись подкрепления. В результате неверно отданных приказов командования. А что творится в уже потерянных системах? Дважды сегодня ей предложили подумать о стоимости жизни одного против стоимости жизни многих: Квинт жестоко, но метко сказал о школьниках Золотого Марселя. Нельзя сейчас позволить себе стоять и сомневаться. Надо действовать.

Она быстро, пока не одумалась, кинула Квинту запрос. Его служба должна уже была обработать досье всех арестантов.

«Слушаю».

«Квинт, вы можете пометить анкеты тех людей, из вывезенных с Луны, которые по-настоящему опасны для общества? Преступников…. нет, простите, не так. Опасны для общества и бесполезны для нас».

На самом деле она хотела сейчас получить список пленных, ранжированный по индексу Рема. К сожалению — или к счастью — эта строго конфиденциальная информация не была доступна ни ей, ни флотской безопасности.

«Я не совсем понимаю. Сумасшедших?»

«Которых закатали туда не за убеждения, странности или военный мятеж, а за бытовые убийства, например? Наверное, ваша служба уже разметила их всех. Или там нет таких?»

«Отчего же, есть. Мы поставили метки на все досье и слили их в базу, можете сами сформулировать запрос через алгоритмы. Хотите их вернуть на Луну?»

«Хочу убедиться, что никого важного не пропустила».

Солгав, она поморщилась, потом одновременно запустила в базу запрос, развернула себе перед носом экран и вызвала на него записи видео из тюремного блока «Кроноса». Это был стандартный отсек с помещениями, рассчитанными каждое на одного человека, но двери запирались только у обладателей красной метки в досье. Естественно, в камерах почти никто не сидел. В большой рекреации, где безопасность справилась установить какие-то кресла и пару фикусов, клубились люди, окружив — ах, знакомые лица — группу ксенологов, которые участвовали в рабочем совещании днем. Квинт, оказывается, не подумал их перевести куда-то еще, а просто снабдил личными устройствами связи, и теперь весь тюремный блок наслаждался новостями. А их родные и знакомые — бесчисленными селфи на фоне интерьера ее военного корабля. Стало примерно понятно, каким путем сведения о Махайроде на борту распространились по всему флоту. Тоговое радио, как справедливо заметил Конрад — неотъемлемая римская скрепа, а римская безопасность привыкла работать с алгоритмами, а не с людьми.