Чтение онлайн

Страшно подумать, в каком состоянии мы сейчас войдем… как там сказал этот белобрысый инопланетный палочник. Во время возможностей. Время, когда алгоритмы будут не в состоянии помочь нам.

Бывшие узники лунной крепости беседовали, прохаживались, кто-то уже напечатал шахматы и еще какие-то игры, столы в рекреации сдвинули. Вот что-то оживленно вещает Тит Фуррий, воздев палец к потолку. Но лица у большинства людей растерянные, со слабой мимикой, будто замороженные. По-хорошему, к этим людям следовало бы направить команду психологов, подумала она и тут же себя одернула. Боги, о чем это я. Психологов. Я выбираю, кому умереть, а кто еще поживет.

Она переключилась на происходящее в запертых камерах. Вот человек лежит на койке лицом к стене. Доминик Квирин, убийца своей жены и ребенка. В его деле написано, что повредил шаттл, в котором летела его семья. Вину отрицает, но данные с чипа… Электра вчиталась. Косвенные данные. Экстракция чипа, которая позволила бы получить точные сведения, не допускается законами ни при каких обстоятельствах, это полное табу. Поэтому, должно быть, и средств технических для этого нет, как говорил Конрад. Вот рыжеволосая женщина сидит совсем неподвижно. Констанция Лициния, террористка, серия взрывов в общественных учреждениях. Вот упорно отжимается немолодой мужчина. Друз Сципион, сознательно сжег несколько сотен гектаров драгоценного леса со всеми его обитателями на терраформированной Степи. Как указано в деле — «в рамках ролевой игры с элементами исторической реконструкции».

Все это бесполезно, подумала Электра.

Если она не смогла сказать подчиненному, зачем ей пленные, то как объяснит очнувшемуся Люцию груду мертвых тел? Если еще палочник не обманул. Как ему потом жить, зная, чем куплена его жизнь? Как он посмотрит потом на нее? Будь она на его месте, разве смогла бы она продолжать его любить, придя в себя среди принесенных ей в жертву мертвецов? Но как ей жить в мире, где нет больше Люция… Понимая, что могла его вернуть, да не захотела.

А как же человечество? Человечеству нужен адмирал, без него войны не выиграть. А террористы, детоубийцы и разрушители — они-то нам зачем.

Она отключила экран, потерла глаза. Терминатор сильно сместился, теперь большая часть планетарного диска была ночной, черной, покрытой густой сетью золотистых точек. С тумбочки у кровати на нее укоризненно смотрел черный Абадда — он отбрасывал длинную тень от лампы.

Она встала. Прошла через опустевший наконец кабинет, через круглый зал с куполом, где мирно трудились маленькие уборщики, пересекла галерею, решительно постучала в дверь Малака и, не дождавшись ответа, приложила кольцо.

Малак сидел на своей спальной койке, черные волосы вороньими перьями торчали во все стороны — то ли не спал, то ли мгновенно проснулся. Она совсем потеряла счет времени, забыла, что уже глухая ночь.

— Прости, что разбудила.

Ни слова в ответ, а в черных глазах ни тени сонности. Взгляд внимательный, сосредоточенный.

«Неужели ты такой же, как и твой юный родич, принесший себя в жертву на Форпосте. Утащивший с собой восьмерых. Неужели ты способен выносить дикие перегрузки, сражаться не хуже подготовленного легионера, влезать в наши компьютеры. Неужели ты тоже можешь бестрепетно убить меня, вскрыть голову, извлечь чип. Неужели ты враг и мы тебе враги».

Электра вспомнила, как этот юноша за пару минут взломал флаер на стоянке. Решительно выпрямилась.

— Малак, ты теперь так и будешь молчать? А если война надолго? Годы тишины?

Мальчик только плотнее сжал губы. Нижнюю даже закусил.

— Я поняла, что ты перестал со мной разговаривать, потому что между нашими государствами теперь война. Тебе страшно, может быть? Мне вот точно страшно. — Электра не дождалась ответа и непроизвольно тоже прикусила губу. Подумала и села на край его кровати, устало сложила локти на коленях. — Я не знаю, что бы сделали с заложником в такой ситуации у вас. Но пока я управляю этим флотом, тебя здесь не унизят, не измучают и не покалечат. Даже если ты решишь никогда больше слова мне не сказать.

Электра кивнула сама себе. Малак продолжал молча смотреть на нее.

— Я внесла в римские сети данные о том, что ты — мой несовершеннолетний воспитанник. По закону тебе никто ничего не сможет сделать, пока я не разрешу. Прости, что не спросила твоего мнения.

Она сделала паузу, давая ему возможность как-то отреагировать.

— И я стану римлянином? — Малак соблаговолил наконец открыть рот. — Получу чип?

— Если согласишься принять мое родовое имя и всю полноту ответственности перед римским обществом. У нас распространена система патронажа, римлянин может взять на себя ответственность за человека без гражданства, дать ему образование. В это время воспитанник находится под его защитой и сам за себя начинает отвечать, достигнув совершеннолетия. А чип и имя можно получить сразу, это считается усыновлением.

— У нас бы заложника… смотря с кем война. Смотря насколько ценный заложник. Торговались бы или убили. А откуда у вас воспитанники неграждане? Рим же ни с кем не общается, даже не торгует.

— Пролы. Это ммм…

— Низшая каста? А у них нет чипов?

— У них нет ни чипов, ни полноты гражданских прав, ни нормальной системы образования. Но самые целеустремленные могут войти в число патрициев. После получения чипа и гражданства разница совершенно стирается — человек становится римлянином и все.

Малак подобрал ноги и сел на своем лежбище поудобнее. Перестал быть похожим на злого вороненка — спина у него расслабилась, плечи чуть опустились. Бедный мальчик, как же ему было, наверное, не по себе — одному, на огромном вражеском корабле. Почему она не подумала об этом раньше, не догадалась успокоить.

— Почему тебе так важно, чтобы мне ничего не сделали?

— Ты спас меня тогда на Земле, во всяком случае — защитил. Ты — подросток под опекой адмирала, а я приняла на себя его долги. Ты вызываешь у меня большую человеческую симпатию. Твой Абадда меня сегодня уберег от плохого решения. А еще — я не хочу озвереть в начинающейся войне. И не хочу дать озвереть людям вокруг себя.

Малак долго смотрел на нее, потом не очень царственно шмыгнул носом. Слез с койки, порылся в кипе бумаги, протянул ей большой лист, разрисованный в три цвета акварелью, быстрые легкие мазки, чуть расплывающиеся — наверное, по мокрой бумаге. Хитрый рыжий кот подглядывает за птицей, поющей в розовом кусте. Рисунок был почти небрежный, но видно было, насколько коту лень вставать, и как трепещет птичье горлышко, и цветы — тяжелые, чуть уставшие, от них исходил жар июньского солнца и почти ощутимый аромат розового масла.

— Вот. Я тебе нарисовал в подарок еще до войны. Жалел, что не отдал. Тебе придется принимать много плохих решений, уж я-то знаю.

— Тогда хорошо, что Абадда со мной. Мне в прошлый раз показалось, что ты очень точно рисуешь, но теперь вижу, что и чутко. Я редко что-то чувствую, глядя на картинки, а тут как будто розы пахнут. И даже кот!

— Пахнет?

Она засмеялась

— Пылью и шерстью от лап. У меня в детстве был кот, тоже охотник. Только серый, дымчатый.

— Как его звали?