Чтение онлайн

— Нет, синьор, ее нет.

— Тогда сделайте так, чтобы я поговорил с судьей Соларисом, — потребовал Сартори.

— Я попробую. Извините. Садитесь.

Женщина вышла, передвигаясь с большой скоростью, несмотря на длинное, почти до пят, черное одеяние. Комиссар осмотрелся вокруг. Атмосфера этого дома была действительно тягостной; по крайней мере, на него она оказывала гнетущее воздействие, потому что вызывала в его памяти очень грустные сцены из его прошлого.

Полицейский услышал скрип в соседней комнате. В инвалидном крес­ле на колесиках, которое толкала старая служанка, въехал судья Соларис.

— Где, где? — проговорил старик. — Это хорошо, что вы приехали. Я не понял, кто вы на самом деле, но чувствую, это хорошо, что вы верну­лись.

— Добрый день, синьор судья, — поздоровался комиссар.

Служанка прошептала:

— Говорите громче, он глухой.

— Дура ты! — распрямился судья. — Я не глухой, у меня просто много мыслей. Вы доктор из того вечера? Может, вы думаете, что я болен?

Сартори с трудом растолковал старику, что он не врач, а доктор-юрист; потом открыл ему, кто есть на самом деле.

— Полиция? Вы из полиции? Браво! Очень хорошо! Что ни говорите, а у нас в Италии отличная полиция. Знаете, что мне почти девяносто лет? Но я не выживший из ума олух, как думают мои сыновья. Сыновья! — ухмыльнулся он, вращая почти потухшими зрачками. — Дети — это дети до двадцати лет или в этих пределах. Потом они становятся чужими. По крайней мере, так произошло со мной. Может быть, я был никудышным отцом, а может, надо благодарить моего отца. Вы меня слушаете?

Сострадательная улыбка появилась у Сартори.

— Я слушаю вас, синьор судья.

Глаза старика шарили в окружающей полутьме, усмешка разглаживала бледные губы.

— Судья, — пробормотал он. — Я был судьей. Кассационным, знаете? Проливал свет в почти неразрешимых делах, а сейчас. Хорошо, синьор. Что я могу сделать для вас? Что может сделать для правосудия дряхлый старик?

Служанка за спиной судьи стояла неподвижно и делала вид, что ничего не слышит и ничего не видит. Сартори не счел необходимым удалять ее.

— Ваше превосходительство, — начал комиссар, идя на компромисс с самим собой, — вы помните Катерину? Катерину Машинелли, некоторое время служившую нянькой у вашей невестки.

Улыбка коснулась губ старика.

— Катерина? Конечно, помню, — ответил судья. — Я вовсе не мумия. Красивая девушка, огонь. Настоящая угроза для любого мужчины. Всег­да в страстном желании! О да, любой мужчина, достойный этого имени, с трудом смог бы сдержать себя рядом с этой девушкой. Она всегда была раскрыта для объятий. Некоторые вещи чувствуются. В мое время женщи­ны мне нравились. Знаете, они бы мне и сейчас нравились, но машина заржавела, блок и колесики больше не двигаются.

Сартори почувствовал умиление. И в то же время сочувствие к старому судье, мысли о том, что и для него настанет такой же день, овладели им. Повинуясь импульсу, он положил руку на колено судьи. Старик оцепенел и схватил его руку.

— Что случилось с Катериной? Почему вы, комиссар государственной полиции, спрашиваете меня о ней?

— Ваше превосходительство, она пропала пятнадцать дней тому назад, — ответил Сартори, — и прошло уже около месяца, как пропала ваша внучка Марина.

Старик нахмурил лоб, его взгляд снова начал блуждать по комнате.

— Марина пропала?

— Да.

— И Катерина?

— Да, синьор судья.

Последовала долгая пауза, во время которой Сартори напряженно смо­трел на служанку, которая, казалось, вновь приняла вид существа, состоя­щего из трех маленьких обезьянок: не слышала, не видела, не говорила.

— Марина? Около месяца? — свирепо произнес старик. — Но я ее видел несколько дней тому назад. Она, как всегда, была ласкова со мной, поцеловала меня, как обычно, читала мне Толстого и Достоевско­го. — Он ударил себя по колену кулаком: — Боже, это была не Марина! Она читала очень плохо, не во весь голос, как обычно для моего слуха, и потом, ошибалась в русских именах, чего Марина никогда не дела­ла. — Судья засуетился в поисках руки комиссара. Тот с чувством неж­ности подал ему руку. — Комиссар, что означает все это? Марина недав­но заставила меня изменить завещание. Она сказала мне, что приняла решение выйти замуж за принца Москато ди Селинунте. Знаете, это ста­рая история. Может быть, я одержим навязчивой идеей, но мне совсем не хочется, чтобы мое состояние попало в руки каких-то грязных червей. Старый принц Москато — мой друг почти полстолетия, и брак между его внуком и моей внучкой укрепит последний оплот аристократии. В тече­ние нескольких лет я пытался убедить Марину выйти замуж за Риньеро, но она постоянно отвергала это предложение. А тут вдруг согласилась. Несколько дней назад. И я изменил завещание в ее пользу, как, впрочем, и желал. Нотариус Мантенья из Рима может подтвердить. Боже, что они от меня скрывают?

В этот момент фигура служанки пробудилась, ожила и подала голос.

— Эта девушка была не синьорина Марина, — заявила женщина пронзительным голосом. — Это была Катерина, загримированная, как на карнавале.

Судья переместил взгляд вверх в бесполезной попытке посмотреть в лицо женщине.

— Ваше превосходительство, — сказал Сартори. — Я могу позволить себе дать вам совет?

— Как? — закричал старик, подставляя ухо.

Комиссар повторил вопрос.

— Конечно, конечно! — ответил судья. — Говорите прямо.

— Сделайте вид, что вы ничего не знаете о пропаже синьорины Мари­ны. И о том, что я вам рассказал...

— С моими сыновьями?

— Вот именно.

Старик закрыл глаза и задумался.

— Хорошая мысль! — вдруг резко проговорил он. — Притворюсь, что я в полном неведении. Тем временем подумаю, как преподать им урок. Томмазо — особенно. Ах, какой мне достался глупый сын!..

И его голова закачалась, как маятник.

Наконец-то след

Попрощавшись с судьей, Сартори, вместо того чтобы выйти, подож­дал в прихожей возвращения служанки. Женщина, казалось, не удивилась, увидев его.

— Желаете еще чего-нибудь? — спросила она.

— Я бы хотел задать вам несколько вопросов, — вежливо ответил Сартори.

Женщина утвердительно кивнула головой.

Комиссар продолжил:

— Мы можем перейти в какое-нибудь другое место?

Служанка повела его через длинный ряд мрачных и молчаливых ком­нат, углы которых прятались в вечернем полумраке. Она остановилась, оче­видно, в крыле, закрепленном за прислугой, открыла дверь и, пропустив полицейского, закрыла за собой. По всей видимости, это была ее комната.

Служанка встала около античной скульптуры и направила взгляд в сторону комиссара.

— Где Марина? — задал вопрос Сартори решительным тоном.

Глаза женщины казались двумя ледышками. Потом мало-помалу лед

начал таять под жаром сильного волнения, и на ресницах появилась вуаль из слезинок.

— Где Марина? — повторил комиссар. — Где она была с одиннадцато­го по шестнадцатое октября?

— Послушайте. Это существо растила я, с тех пор, как она вышла из утробы матери, и по сегодняшний день. Только молоко из этой груди не давала, а остальное. — Рыдание, почти рев, вырвалось из ее груди. Долж­но быть, она обладала железным характером, если, несмотря на жестокие страдания, имела силы противиться им и сохранять спокойствие. — Мари­на рассказывала мне все. Почти все. А с некоторого времени и по этой части. Когда ей было больно, она приходила в эту комнату, в эту кровать, в мои объятия, чтобы поплакать, спросить у меня совета, найти утешение. В прошлом месяце она пришла ко мне ночью. Проплакала всю ночь на моей груди. Мне она была как дочь. Больше, чем дочь. У меня нет своихдетей, но я могла бы рассказать многим матерям, что значит быть матерью. Марина сказала, что ждет ребенка. Я схватила ее за волосы и посмотрела в глаза. Спросила, кто отец ребенка. Она не захотела мне сказать. Не захотела, не захотела. Я трясла ее, но и тогда она не захотела назвать имя. Назавтра я пошла поговорить с ее отцом. Так как я заступилась за Марину, командор дал мне пощечину. Он был как сумасшедший. Он боялся.