Чтение онлайн

Я пел ей песни, не зная ни одной до конца, просовывал сквозь решетку кусочки мяса, гладил спину, голову и шею сломанным бамбуковым удилищем. Вначале каждое прикосновение тигрица встречала враждебно, грызла прутик, отбивала его лапой, кидалась на решетку. Но постепенно привыкла и даже сама подставляла шею, чтобы я почесал ей за ушком. Но все же процесс приручения казался мне слишком медленным. И я притащил раскладушку, поставил ее около вольера и стал проводить около тигрицы сутки напролет.

Очень постепенно, исподволь Багира начала считаться со мной как со своим властелином. С детства воспитанная на человеческом мясе, она научилась получать мясо из рук человека. Я следил за тем, чтобы мясо это всегда было самым свежим и по возможности разнообразных сортов. А если тигрица тянулась за лакомством и шла в том направлении, куда перемещался надетый на острую палочку кусочек, ее неизменно ждала награда: несколько более крупных ломтей. Так понемногу я научил Багиру забираться на тумбу или ящик. Я не раз дивился ее необыкновенной памяти и понятливости. Трудно нам с ней давалась лишь азбука дрессуры, дальше дело пошло веселее.

И все же в послушании тигрицы я инстинктивно угадывал фальшь. Она продолжала люто ненавидеть меня и ждала только часа, чтобы взять реванш.

А вокруг вольера вырастала стена клеток с прибывающими животными. Мало-помалу моя мечта осуществлялась. Аттракцион с хищными кошками становился реальностью. Но до окончательной победы было еще далеко.

Итак, повторяю, мало-помалу я продвигался к осуществлению своей мечты. Аттракцион с хищными кошками становился реальностью. Вокруг вольера вырастала внушительная стена клеток с прибывающими животными.

Первоначально я получил разрешение на работу с пятью тиграми. Но, пока эти тигры ехали из-за границы, мне, как я уже рассказывал в предыдущей главе, всеми правдами и неправдами удалось заполучить еще кое-каких животных. В Союзгосцирке (так к концу 50-х стало называться Главное управление цирками) смотрели на меня с подозрением. Мало кому верилось, что тридцатилетний акробат, по роду своей деятельности никогда с животными не связанный, осилит новую для себя специальность. Были недоброжелатели, были завистники, были и обычные чинуши. Эти-то последние, пожалуй, хлебнули моей крови больше всех других.

Особенной известностью в кулуарах пользовался некто Бабкин, ревностно служивщий заместителем начальника художественного отдела. Злые цирковые языки давно окрестили грозного зама точным прозвищем «Товарищ Нет». Опытные артисты твердо знали: если тебе не отказывают, а всего лишь посылают получить визу у Бабкина, стало быть, дело твое — труба. Знал это и я. И когда с очередной бумажкой, разрешающей приобретение новых животных, меня отфутболили к «Товарищу Нет», я крепко задумался.

Надо сказать, что в описываемую пору нервы у меня были, что называется, железные. Я смело мог рассчитывать на то, что они не подведут, а потому шагнул в дверь художественного отдела с не меньшей решимостью, чем в клетку к тигру-людоеду.

Лицо Бабкина изумило меня, если так позволительно выразиться, своей безликостью. Оно ровно ничего не выражало. А если и выражало, то лишь полнейшее, совершенно безграничное безразличие. Бабкин механически пробежал мою бумагу глазами и, постукивая по столу пальцами, монотонно пробубнил:

— Ваше письмо подписано самым высоким начальством, но начальство допустило отклонение от правил, так как подписало письмо, на котором нет всех необходимых виз, и я этого подписывать не буду.

Я попытался возразить:

— Вы не имеете права не подписывать, ведь сам управляющий разрешил!

Бабкин, даже не удостоив меня скучающим взглядом, продолжал постукивать пальцами по столу. Когда я закончил говорить, он без выражения произнес:

— Да-да-да-да-да. Но не подпишу.

Я начал спорить, ловя себя на том, что горячусь и повторяюсь.

Бабкин вежливо и равнодушно дал мне закончить и вновь произнес:

— Да-да-да-да-да. Но не подпишу.

— Так ведь управляющий подписал. Ваша виза нужна только формально… — Я с ужасом понял, что никаких более оригинальных аргументов придумать не в состоянии.

— Да-да-да-да-да, — последовал ответ, — но не подпишу. А товарищу управляющему доложу о нецелесообразности.

И тут меня осенило.

— Да-да-да-да-да, — ответил я, — подпишете!

Бабкин словно поперхнулся. Он попытался что-то сказать.

— Да-да-да-да-да, — хладнокровно парировал я.

«Товарища Нет» лупили его же оружием! На него было невозможно смотреть без смеха. Наверное, впервые в жизни человек этот почувствовал себя в шкуре артистов, над которыми привык измываться.

Кончилась наша встреча тем, что всемогущий чиновник вылетел из кабинета с криком:

— Уберите Запашного! Он издевается надо мной! Я не могу работать! Он кровопивец! Душегуб! Вампир! Я не зайду в кабинет, пока он там! — Бабкина трясло так, как обычно трясло выходящих от нет артистов.

Наконец, сжалившись над «Товарищем Нет», я вышел в коридор.

Несколько следующих дней при виде меня Бабкин опускал голову и рысью пробегал мимо, торопясь укрыться за какой-нибудь дверью. Я же неизменно пускал ему вслед ехидное: «Да-да-да-да-да». Более того, я по нескольку раз в течение рабочего дня заглядывал в художественный отдел, произносил с порога ту же идиотскую тираду и, вежливо приподняв шляпу, уходил. Дело кончилось тем, что в конце недели секретарь управляющего, сотрясаясь от беззвучного хохота, вручила мне по всем правилам завизированную бумагу: Бабкин сдался.

В тот же день на платформе Рижского вокзала меня напутствовал Плахотников:

— Получишь в зоопарке двух тигрят. Да смотри, чтоб не было рахита! Не бери с прогнутой спиной или кривыми лапами! Не бери «кота в мешке» — лучше поживи несколько дней, присмотрись. У молодняка может быть костоед — это когда хищник себе хвост грызет. Гляди, бывают еще накожные заболевания… Эх, чувствую, все ты не так сделаешь! Надо бы мне самому ехать…

— Да не переживайте вы так, Евгений Николаевич, — обнял я его, — все будет в порядке. Скажите лучше, как характер подобрать.

— Характер? Да как его подберешь, — вздохнул Плахотников. — Характер выявим на месте. Главное — привези!

От избытка чувств старик погрозил мне кулаком и вытер скатившуюся слезу. Поезд уже тронулся, а он все шел по перрону, что-то крича напоследок. До меня донеслось:

— Да смотри, чтоб не кашляли!..

— Ишь как расчувствовался ваш отец, — кокетливо сказала хорошенькая проводница.

— Это не отец, — ответил я, — но очень, очень хороший человек.