Чтение онлайн

Затем она наклонилась, нащупала тело Саймона и позвала его по имени. Ответом был лишь слабый стон. Кажется, он снова потерял сознание. Она вздохнула и выпрямилась. Где-то капала вода, что-то прошуршало мимо, наверное, крыса.

Но ни темнота, ни крысы не пугали баронессу: что значит отсутствие света и какие-то грызуны по сравнению с теми кошмарами, от которых она избавилась со смертью Аллейна?..

Они выберутся. Ход почти прямой, ответвлений нет, он выше ее роста, — все это Гвен хорошо помнила. А в конце ее ждет верный кучер Джозеф с каретой. Она пойдет за ним — и приведет его, чтобы он вытащил отсюда Саймона. Она глубоко вздохнула и, вытянув перед собой одну руку, а другой касаясь стены, медленно двинулась вперед.

***

А в покоях маркиза продолжал бушевать пожар. Труп Аллейна уже обуглился, а вот второй, который придавила потолочная балка, и который находился около входной двери, еще только занимался огнем. Именно тень этого человека и видела Гвен, когда оглядывалась на спальню в последний раз.

То был герцог Рокуэлл. Он очнулся, запертый в комнате на этом же этаже, охраняемой одним из людей маркиза, и провел там какое-то время, изрыгая проклятия и бессвязные угрозы. Но сторож сначала увидел дым из-под двери в спальню Аллейна, а затем услышал пистолетную стрельбу и звон оружия со двора, и поспешил удрать. Тогда Рокуэлл высадил дверь и бросился тоже спасаться, но из-за густого дыма в коридоре случайно попал в покои маркиза. Развернулся, хотел убежать… Но тут на голову ему обрушилась балка, навсегда прервавшая нить пустой жизни этого недалекого развращенного красавца.

Часть четвёртая (заключительная)

ЧАСТЬ 4

ГЛАВА 1

82.

Лорд Корби нервно мерил большими шагами холл, машинально потирая левую сторону груди, — хотя, на самом деле, сердечные боли отступили: помог новый врач, рекомендованный Лайсом, и его капли.

Но у доктора не было капель для родительского сердца, которое обливалось кровью из-за страданий единственной дочери. А страдания эти не уменьшались. Время, вопреки общеизвестной истине, не лечило страшную рану, нанесенную Еве, а, словно наоборот, лишь углубляло ее с каждым днем все больше и больше.

С тех пор, как виконт Мандервиль привез Еву, спасенную им из горящего особняка маркиза Аллейна, она угасала на глазах. Вначале ее мучила лихорадка, в бреду она говорила о таких ужасах, что лорд Корби содрогался, представляя себе, что его несчастная дочь перенесла. Как ни пытался Генри Лайс скрыть от друга многое из того, что произошло с Евой, — лорд все равно все узнал.

Когда болезнь отступила, первым вопросом Евы был: жив ли Саймон? Лорд Корби считал, что дочь еще слишком слаба, чтобы вынести страшную правду, но Лайс убедил его, что Ева должна узнать истину. Он показал девушке перстень, снятый с одного из двух обгоревших трупов в спальне Аллейна.

Это тело, как считал Генри, принадлежало Шелтону. Рост, сложение — всё совпадало.

В комнате находились еще два трупа. Один был огромного роста и богатырского сложения, — от чего этот мужчина умер, было уже не понять. А третий труп, несомненно, был труп Аллейна. Череп его был раскроен валявшейся рядом кочергой, и это свидетельствовало о том, что в спальне маркиза была драка. Кто, кроме Саймона, мог находиться там и убить злодея?

Но неуверенность все же оставалась. Перстень — единственное, что сохранилось на сгоревшем теле предполагаемого Шелтона, и виконт надеялся, что Евангелина узнает эту драгоценность.

Так и случилось. Едва увидев бриллиант, она зарыдала и забилась на руках горничных, повторяя: «Саймон! Саймон!..»

Немного придя в себя, она прошептала, что это фамильный перстень ее мужа. Позднее лорд припомнил, что Филипп Шелтон всегда носил на пальце не бриллиант, а изумруд. Но что с того? Больше находиться в спальне Аллейна и убивать маркиза было некому, так что все сомнения отпадали.

После этого припадка Ева ни разу не заговорила ни о своем муже, ни об Аллейне, — во всяком случае, с родителями. Несколько раз с согласия лорда с нею виделся наедине виконт Мандервиль. С ним единственным она чуть оживала, вероятно, благодарная за то, что он ее спас.

А вообще с того времени Ева почти все время молчала. Безмолвная и неподвижная, часами сидела она на диване, ничем не интересуясь. Она не читала, не рисовала, не вышивала, не играла на клавесине. Что бы ни происходило вокруг, — это не могло привлечь ее внимание. Казалось, пламя пожара иссушило ее очи, — слезы не блестели в них, и эти полные жизни, искрящиеся глаза, глядя в которые, лорд Корби забывал все тревоги и печали, стали тусклыми и пустыми. Казалось, пеплом пожара присыпало ее лицо, — таким серым и безжизненным стало оно.

Леди Корби предложила увезти дочь в Бат для поправки здоровья, но лорд воспротивился этому. Морские воды не помогут разбитому сердцу. Помогут только ласка, неусыпное внимание, доброта, — а всего этого черствая бездушная мать не могла дать Еве. Сам же Корби не мог ехать, — он готовил доклад для короля, в котором собирался полностью разоблачить покойного Аллейна и обелить имя своего казненного друга графа Беркшира.

И Ева осталась в замке Корби. Она очень мало ела, по ночам ее мучили кошмары, и первый обморок, случившийся через три недели после пожара в особняке Аллейна, родители и врач списали на это.

Но сегодня утром обморок повторился. Лорд вызвал из Лондона целый консилиум. И вот сейчас он нервно вышагивал по холлу, ожидая приговора именитых докторов. Неужели его подозрения оправдаются?.. Боже, только не это!

Он снова потер грудину. Он слышал о том, что сердечные болезни передаются по наследству. Если у Евы тоже больное сердце… Как смириться с этим? Бедная его девочка!

Он так надеялся, что она оправится от своей потери. Снова полюбит. Выйдет замуж и станет счастлива. Неужели этим чаяниям не суждено сбыться, и она угаснет в самом цвете лет?..

Двери распахнулись, и на пороге появилась леди Корби. По ее лицу лорд сразу понял: сбылись самые худшие его опасения: Ева смертельно больна, ей недолго осталось жить…

***

— Ну, дорогой, а теперь перевернись на спинку, — ласково сказал Генри.

Дорогой старательно делал вид, что не слышит, и задумчиво созерцал вид, открывающийся из окна.

— Прошу тебя, милый.

Но милый проигнорировал и эту просьбу.

— Малыш, у тебя же весь животик в колтунах, — продолжал Генри все тем же тоном, — так нельзя. Давай тебя причешем.

Малыш рассеянно почесал задней лапой нос и продолжал глядеть в окно, будто там находилось нечто крайне любопытное.

Но Генри не сдавался. Задушевным голосом он промолвил:

— Интересно, а своей хозяйке ты позволял причесывать себе животик? — Милый, дорогой малыш навострил левое ушко, что выражало у него пробуждающийся интерес к беседе. — Конечно, позволял, — продолжал Генри. — Но, поверь, я к твоему животу отнесусь так же бережно и осторожно, как и она. Буду расчесывать тебе шерстку очень нежно, так что ты ничего не почувствуешь. Я ведь знаю, что живот у тебя — самое уязвимое место. Неужели ты думаешь, малыш, что я причиню тебе боль? Никогда. Мы ведь друзья. Да к тому же оба мужчины. А мужская дружба — это святое.