Чтение онлайн

– М-даааа, – вновь слышалось от папы.

– Принцесса моя! – это от мамы.

Еще у меня был пунктик, я любила прощаться и уходить красиво, оставлять после себя порядок. Мама ложилась спать раньше всех, потому что раньше всех вставала. Я убиралась в кухне на ночь, замирала от радости, представляя, как утром мама войдет в кухню и увидит идеальную чистоту. Не могла уйти просто так, пару раз обязательно возвращалась, представляла себя мамой, включала свет, как это делала она темным утром и радовалась прекрасному порядку: «Ах, какая Марточка умничка!» – говорила я за маму и всплескивала руками на ее манер. Даже желая себе спокойной ночи, я всегда оглядывала свою комнату на предмет идеальности и симметрии. Вещи на утро аккуратно раскладывала на стульчике и обязательно на ночь открывала шторы, красиво формируя складки. Я просто ликовала, когда, открыв глаза, видела солнце, тутовник с акацией за окном и стульчик с вещами. У меня была розовая комната: розовые обои с белыми цветочками, малиновые шторы и покрывало, белый тюль и большой, во всю стену, книжный шкаф светлого дерева. Моя комната казалась мне самой лучшей на свете. Мне нравилось, как она пахла, всегда чистотой.

– Доча, в кого ты такая? – недоумевал папа.

– Когда чисто и красиво, это же так приятно. Почему не всем этого хочется? – в свою очередь удивлялась я.

– Умница моя и красавица, – целовала меня мама.

– Все-таки с характером уже рождаются, – замечал папа.

На счет умницы я не спорила, а вот моя внешность в тот период вызывала у меня некоторое недоумение. Бесспорно, красивая у меня фигура: и в детстве, и в юности, и сейчас я высокая, тонкая, стройная, с красивыми линиями и формами, как статуэтка, или, как говорят сегодня, модель. Я натуральная блондинка, светло-русая. А быть блондинкой в южном регионе – это уже быть заметной. Мне нравилось в лучах вечернего солнца садиться на пол перед зеркалом и расчесывать свои длинные волосы. У всех девочек были длинные волосы, но у меня они на свету блестели, это было красиво. На солнце папа иногда называл меня Златовлаской или Рапунцель. Вот только мое лицо вызывало у меня вопрос: красивое оно или нет. У окружающих мнения на этот счет расходились, взрослые считали меня красивой, ровесники не понимали, куда те смотрят и что видят.

– Обезьяна большеротая!– несколько раз слышала я краем уха в школе.

– Каланча! – кричали дагестанские мальчишки.

Как-то я предъявила претензию папе, зачем они меня такую родили.

– Ты для дагестанцев высокая, они низкорослые, потому что горцы, по горам удобно ходить людям низкого роста, – объяснял мне папа, – а ты, Марточка, у меня статная лебедушка!

– А рот? Губы такие толстые и красные, за километр видно!

– Что бы они понимали! – качал головой папа. – Сами потом толпами за тобой бегать будут.

Я не знала, верить ему или нет, казалось, он просто защищает меня, свою дочь, и папа выдавал решающее:

– У кого больше всех женихов?

– У меня.

– Была бы ты некрасивая, было бы у тебя столько женихов?

– Вообще-то, они все время меня обзывают или обсмеивают, не понимаю, почему они называют меня своей невестой. Женихи же так себя не ведут.

– Именно так в детстве себя мальчики и ведут. Анекдот про это есть. Мальчик рассказывает маме, что в садике ему нравится одна девочка, что он хотел ее поцеловать, но она сидела далеко, поэтому он в нее плюнул.

Я засмеялась.

– Вот видишь, просто мальчики так себя ведут, пока не повзрослеют.

Я веселела и верила ему, а не глупым мальчишкам. Все же шла разглядывать себя в зеркало и не могла определиться. Мне самой иногда мое лицо казалось то красивым, то некрасивым. Каждая черта в отдельности мне нравилась, но все вместе казалось перебором, как-то всего было слишком много, щедро, и как будто бы одно не подходило к другому. К счастью, в детстве я не желала долго о чем-нибудь раздумывать, иначе придумала бы себе комплексы. Так и росла под обсуждение своих внешних данных другими людьми. Мои тетушки-красавицы, бывало, рассматривали меня, вертя во все стороны, и выносили вердикт: «Пава и царевна, в нашу породу!» То, что я была в их породу, мамину родню особенно радовало, потому что папу бабушка за глаза так и называла басурманином, хотя он был всего лишь немцем. От папы мне достались светлые волосы и высокий рост, по маминой линии все были брюнетками. Наверное, благодаря тетиным словам я стала верить, что красота, а с ней непременно и успех, и слава ждут меня во взрослой жизни. Пока же, в детстве, можно об этом не думать. И я не думала.

Больше всего для моей уверенности в себе, думаю, сделали мальчики. В меня всегда были влюблены, в том числе и те, кто обзывал обезьяной. В детском саду мои карманы были полны конфет – угощениями от мальчиков. И прекрасно помню, что сандалии мне всегда застегивал кто-нибудь из ребят, а воспитательницы посмеивались: «Марта знает что-то, чего не знаем мы». Когда меня ставили в угол, то Валера или Виталик предлагали постоять за меня, но Надежда Алексеевна не разрешала, и они стояли рядом.

В школе я находила записки с признаниями в карманах, в портфеле, в тетрадках, в почтовом ящике. На моей парте обязательно было нацарапано что-нибудь типа «Марта, я тебя люблю» или «Марта самая красивая».

Мне же казалось, что любить кого-то это так по-взрослому, а взрослеть я осознанно не хотела. В тот период любовь была некстати. Вообще, любовь меня несколько пугала, я боялась, что не вынесу, если она окажется невзаимной или несчастной. Я много читала и имела некоторые представления об этом чувстве. Счастливой она была далеко не всегда. Я уже понимала, что любить – значит, не принадлежать себе, замкнуться на другом человеке, поставить свое счастье в зависимость от другого человека. Меня это и привлекало, и отпугивало. «Грозовой перевал» Эмилии Бронте сделал свое дело, я боялась полюбить так, как любил Хитклиф. И боялась такого удара, какой пришлось принять Феридэ из «Птички певчей». Я предчувствовала, что любить буду самозабвенно, жертвенно. Если не с полной отдачей себя, то стоит ли вообще? Идти во всем до конца – это мой вариант, хоть и трудный, и рискованный. Поэтому пока отмахивалась от всякого интереса к себе, не была готова.

Да и интересовало меня тогда совсем другое: получится ли прыгнуть на скакалке триста раз; как бы выиграть велогонку вечером на улице; где спрятаться в уличной игре «Гоп-стоп»; как незаметно от родителей сбежать в кинотеатр на вечерний сеанс и прошмыгнуть мимо контролера на фильм «Имя розы», он был строго «до 16»; какую страшную историю рассказать вечером друзьям, когда будет моя очередь рассказывать, и мы будем пугливо жаться друг к другу, сидя на пустыре у костра; пойти ли ночью на кладбище и пр.

Вечерами убегала гулять на улицу, и друзья нашего соседа Павла, вернувшегося с Афганистана, при случае всегда кричали мне через забор:

– Марта, смотри, не целуйся!

– Что я, дура, что ли? – возмущалась я.

– А мы дураки! – хохотали они – Ой, дураки!

– У вас глисты будут, – предостерегала я.

После изучения паразитов человека я несколько лет не знала покоя, брезгуя всеми, обдавала кипятком всю посуду и родных только обнимала.

– Что?! – раздавался новый взрыв хохота.

Я пожимала плечами, мол, мое дело напомнить, а там, как хотите.

Меня два раза целовали в щеку, без моего согласия, так, неожиданно. Один мальчик в пионерском лагере и одноклассник. У обоих я спросила: «Тебе что, заняться нечем?». Оба растерялись и больше ко мне не подходили. Я дружила со всеми, никого не выделяя, ни разу у меня не екнуло сердце и не захотелось быть чьей-то девушкой, хотя уже с пятого класса мои подружки были озабочены интересом к мальчикам и «ходили» с кем-нибудь. Втайне я была уверена, что мой избранник живет не здесь, а где-нибудь за тридевять земель, а здесь все настолько свои, что даже удивиться некому.

Было все-таки со мной одно происшествие, остававшееся непонятным много лет. Этот короткий эпизод имел свое настроение, выделялся вложенным в него значением, выпадал из моего обычного состояния щенячьего восторга. Я поняла, что он особый в тот же момент, поэтому запомнила. Однажды, в одиннадцатом классе, на перемене в общей сутолоке на несколько мгновений очень близко ко мне, нос к носу, так, как проходят к своему месту в театре, оказался мой одноклассник Марк. От него на меня сошло облачко тепла. Словно в замедленном кино исчезли все звуки и размылись предметы, я видела только медленно поворачивающееся ко мне лицо Марка, его улыбку и глаза. Суть этой теплой волны была в каком-то чувстве, какой-то информации. За годы я потратила немало времени, пытаясь понять, что же было в этом облачке. Ни одно из известных мне чувств или эмоций не подходили к тому, что коснулось тогда меня. Я смогла разобраться только в том, что в этой волне было не только чувство, но и какое-то сведение, знак. Если мне доводилось вспоминать одноклассников, я непременно вспоминала эту волну и Марка. Тем более что вспоминать его весьма приятно. Марк был, как и большинство из нас, смешанных кровей, высокий, красивый, очень остроумный и общительный. Он часто ездил в город и всегда там красиво подстригался, его сестра работала в салоне красоты. Потом пояснял ее словами, что сейчас, например, у него на голове «каскад», а была какая-то «лесенка» Ему хотелось прическу под Робина Гуда, но длинные волосы у мальчиков в нашей школе были запрещены. Вообще, надо сказать, наш интернациональный класс выделялся красивыми ребятами. Это давало нам повод зубоскалить перед девочками из параллельных классов, у них мальчики были в основном из казаков. Мы гордились своим мужским «фондом». Мальчиков у нас было больше, на школьных дискотеках девчата у стены не стояли.