Чтение онлайн

«А потом беда стряслась. Заболел мой Клим. Плохо ему стало. Не ест, не пьет, не ходит. Крутит его, корежит. А после — и вовсе: шерсть полезла. Послали за колдуном — дедом твоим. А батюшка твой и говорит, мол, болеет Хорь, не встает. Сам пришел, батюшка-то твой. Посмотрел он, посмотрел, черней тучи стал: «Проклятье на нем. Очень сильное. Не справлюсь я. А отец мой уже не жилец. Но помогать буду. В зверя не превратится — подсоблю, но и человеческой жизни ему уж не видать. Знать только ты должна, Маргарита, что будет он страдать. Он теперь все время на грани: между зверем и человеком. Зверь его в свою суть тянуть будет, а человек — в свою. А ежели я помогать не буду, так он навсегда в зверя превратится. Такое проклятье, Маргарита. Очень мне жаль…». Сказал, чем поить-кормить его надо, что будет все время наблюдать за нами и нашей бедой, и ушел. Уж как я, деточка, твоему отцу благодарна… хотя иногда думаю, а не лучше ли было ему, Климу, поддаться проклятью — может и не страдал бы так…»

Я сидела напротив Сычихи, кружка моя с чаем уж остыла. А Сычиху, оказывается, Маргаритой зовут. Имя красивое… И сама она, наверное, красивая была. Вот ведь доля какая досталась…

— Кто это сделал? — наконец спросила я.

— Не знаю, — ответила задумчиво Сычиха, — не знаю. Никому он зла не делал. Был он добрым всегда и со всеми. …Разве только родители Ядвиги? Была у меня такая мысль…

— А Ядвига-то не выдержала беды такой — повесилась, ну, ты знаешь… Никто так и не прознал, почему — они ж тайком встречались… И никто не знал, что она уже дитя под сердцем носила… А семья ее дом заколотила и уехала отсюда навсегда.

— Маргарита, — медленно произнесла я ее имя, будто пробуя, — я никому не скажу об этом, клянусь. Но скажи, неужели совсем ничего нельзя изменить? Сколько он так проживет? Ведь и ты уже стара.

Она молчала долго. Потом сказала:

— Может, кто и сможет что изменить. Мне не ведомо. Знаю только, что моей любви не хватает, чтобы спасти его от нечеловеческой тоски, в которой он тонет вот уже десять лет…

На следующий день, проснувшись, я почувствовала, что время утратило однообразие своего течения. Как будто в мою жизнь проник порыв свежего стылого воздуха. Я вдруг заметила все мелочи, окружающие меня, словно я прозрела.

Матушка дала мне свежее белье, чтобы я застелила наши с Ханной постели: я услышала душистый запах жасмина, который матушка кладет в чистое белье, почувствовала теплоту ее родных рук. «Я люблю тебя, мамочка» — сказала я неожиданно для себя. Моя матушка, растрогавшись, прижала меня к себе и поцеловала в глаза: «Детка моя, я тоже тебя очень люблю!»

За завтраком я вгляделась в лицо отца и заметила, как он постарел. Мне захотелось порадовать его чем-нибудь, но чем? Я знаю, главное для него, чтобы мы были здоровы, сыты, одеты-обуты, чтобы нам было интересно то, чему он пытается нас научить.

— Грета, ты какая-то задумчивая сегодня. Еще больше, чем обычно. У тебя все в порядке? — папенька с легкой тревогой смотрел на меня.

— Нет, папочка, все хорошо, просто я вдруг поняла, какая я счастливая, что вы все у меня есть…

Папенька улыбнулся:

— Ты постепенно приобретаешь мудрость, Грета. Я горжусь тобой.

— А мной?! — Ханна еще не прожевала кашу, ее нижняя губа еле заметно подрагивала, глаза смотрели с отчаянной надеждой.

Отец улыбнулся еще шире:

— И тобой, конечно, моя маленькая упрямая козочка! Иди ко мне!

Ханна, еле сдерживая слезы, соскочила со своего стула и бросилась к папеньке. Только забравшись к нему на колени, она успокоилась.

— Давай сюда ее кашу, Беата, будем здесь завтракать.

Матушка передала тарелку и ласково, но с укоризной сказала:

— Ханна, тебе уже двенадцать лет, а ты ведешь себя как маленькая, право.

Она очень ревнует папеньку ко мне. И как же она все-таки еще мала…

Еще я как будто стала острее воспринимать все окружающее меня: запахи, звуки, ощущения. Я стала видеть, как все это течет вдоль берегов моего внутреннего мира, соприкасаясь, оставляя след, либо проходит мимо, не затронув ничего.

Я знаю, почему так. Потому что у меня появилась цель. Помочь ему. Климу. Как, я еще не знала, но решила для себя уже окончательно: я буду ему помогать. Видимо, это упрямство я унаследовала от папеньки. Но я пока решила ему ничего не говорить — что-то подсказывало мне, что он будет против.

После домашних дел я собралась идти к Сычихе. Тайком набрала теплых еще оладий, оставшихся с завтрака (они лежали на печке), завернула в тряпицу застывшей помадки, отлила в бутылочку сладкого морсу. Сложила все это в мягкую сумочку и спрятала ее на груди. Потом надела тулуп, обмоталась платком — погляделась в зеркало: ничего не заметно. Просто укутанная до глаз девица, которая очень боится мороза.

— Ты куда? — Ханна стояла в дверях, с любопытством меня разглядывая.

— Пойду, пройдусь, что-то душно мне. К тетке нашей зайду, проведаю.

— Я с тобой!

— Ханна, — я в спешке придумывала, как ей отказать, — ты лучше за это время слепи у нас во дворе снежную бабу… лучше, снежную царевну. А я приду — мы ее раскрасим, ну помнишь, ты все просила меня? У меня как раз есть остатки красок, давай, а? Что тебе там скучные разговоры слушать?

Ханна подумала.

— Ну ладно. Давай. Только ты быстрей возвращайся.

Я зашла в дом. В комнате гудела печь, возле нее сидела Сычиха и шевелила кочергой не прогоревшие поленья.

— Здравствуй, Грета, ты пришла.

— Здравствуй, Маргарита.

Я сняла с себя тяжелую верхнюю одежду и достала свою сумку.

— Можно… мне увидеть его?

— А ты не боишься? Вдруг он набросится на тебя?

Я неподвижно стояла и смотрела на старуху и, наверное, удивленно смотрела, ведь я даже ни разу не подумала, что зверь в нем может быть сильнее человека.

Сычиха не услышала от меня ответа и сказала, выждав минутку:

— Да не бойся. Он всегда оставался человеком. Он очень сильный, Грета, и, возможно, сам того не понимая, очень хочет выжить. Да и батюшка твой помогает. Хотя, не знаю, насколько еще хватит моего Клима… Иди, Грета, иди к нему.

— А почему он живет в подвале?

Сычиха закрыла глаза ладонью.

— Когда его тело терпит длительные лишения, превращение приостанавливается, как бы замирает… Так сказал твой батюшка. Ну и лишние глаза тоже ни к чему… — она закрыла лицо обеими ладонями и глубоко вздохнула, — ох, за что же это ему…

Я спустилась в подпол и огляделась.

— Клим?

В самом центре на полу стоял табурет, на нем горела свеча. Все остальное за пределами ореола света было спрятано тьмой. Я позвала еще раз.

— Клим! Это Грета. Я была вчера.

— Зачем ты пришла? — голос раздался за моей спиной, почти над самым ухом — сиплый, низкий, даже утробный.

Я сдавленно вскрикнула и от страха выронила свою сумку. И только сейчас поняла, как я боюсь. Здесь, в темноте, в подвале чужого дома рядом со мной — чужой мужчина, который уже десять лет превращается в страшного дикого зверя… кто знает, что у него в голове… Я медленно обернулась. Отсвет огня едва падал на его лицо, почти целиком скрытое моей тенью, и вот вновь — мой взгляд выхватил лишь человеческую его часть. Как будто передо мной стоял обычный человек. Только взгляд его словно эхом отражался во мне: я чувствовала боль, недоумение, растерянность, тоску.