Чтение онлайн

Под воздействием нечаянного порыва, я протянула руку и коснулась его скулы. Мягкая человеческая кожа под моими пальцами и его глаза, так близко — это мгновение вонзилось в мою память, чтобы остаться там навеки. Прошла доля секунды. Он отшатнулся, и на свету оказалось все его лицо, жуткое особенно при свете свечи. Я непроизвольно ахнула и отдернула руку, тут же миллион раз пожалев об этом.

Клим скрипнул зубами, грубо схватил меня за руку и выволок в избу. Моя сумка осталась в подвале.

— Зачем ты пришла? — прорычал он вновь и, не дожидаясь ответа, захлопнул дверцу подпола изнутри.

Я растерянно смотрела на Сычиху. По щеке медленно поползла слеза — сама не знаю, от чего — от обиды ли, от жалости, от страха… не знаю…

Я два дня ругала себя: «Почему? Ну почему я не сдержалась? Уж лучше бы я вообще не прикасалась к нему?» Я сделала ему только больнее!

Весь снежный мир постепенно закружился вокруг дома Сычихи. Я думала о них постоянно. Я пыталась представить картины прошлого: как однажды весенним дождливым вечером к Маргарите в дом постучался бродяга, как рос маленький Клим, как выглядела красавица Ядвига. Я пыталась вспомнить его — каким он был, когда еще ничего не произошло. Но не смогла, мне было всего восемь лет, зачем мне тогда нужен был какой-то Клим? А сейчас мне столько же, сколько ему было в тот страшный год…

Мое восприятие обострилось еще сильнее. Я стала чувствовать очень слабые запахи, слышать очень тихие звуки, различать множество оттенков цвета. А мои каракули превратились в рисунки. Только на этих рисунках было изображено одно-единственное существо — полузверь-получеловек. Рисунки я тщательно прятала.

Два дня я мучалась — меня тянуло туда, сама не знаю, почему… Но я помнила его взгляд и то, как он сказал эту фразу… Я думала о том, что я заставила его страдать и о том, что я, пожалуй, ему неприятна. Но, увы, я ничего не смогла с собой сделать, поэтому все же решила сходить к Сычихе, чтобы хотя бы узнать, как у них дела и вновь отнести какие-нибудь гостинцы. Чувство гордости притаилось где-то под моей подушкой, я забыла о нем.

Я ускользнула из дома в послеобеденный час, когда матушка с батюшкой прилегли отдохнуть, а Ханна умчалась играть с подружками. С утра мы пекли пирожки, и я припрятала несколько штук для Клима. Сумки моей у меня уже не было, поэтому я завернула их в платок и вновь припрятала под своей одеждой.

Я уже собиралась выйти за ворота, как вдруг мне в голову пришла неожиданная мысль. Еще не успев ее толком осознать, я вернулась в кухню и распахнула старый сундук, предназначенный для вышедших из употребления вещей, которые, впрочем, никто не выкидывал по разным причинам. Слегка порывшись, я нашла то, что хотела: старый нож, с костяной рукояткой и лезвием, покрытым гравировкой. Нож был сломан — рукоять у основания разрезала большая трещина. Папенька думал как-нибудь его починить, но все как-то не хватало времени, и он положил его в этот сундук. Не думаю, что папенька вспомнит про этот нож — добра этого у нас в доме хватало, да и некогда ему… поэтому я безбоязненно вложила нож в свой меховой сапог и отправилась к Сычихе.

Сычиха встретила меня возле крыльца: она сметала снег со ступенек и, увидев меня, улыбнулась.

— А я уж думала, не придешь… Обидел он тебя?

Я махнула рукой.

— Нет, что ты, кажется, это я его обидела… Я принесла немного пирогов… Примет ли он от меня теперь что-нибудь?..

Старуха закивала головой.

— Примет, примет. Ждет он тебя. Не признается, а ждет. Спрашивал вчера. Иди, Грета, иди, он в доме.

Я открыла дверь в полумрак.

— Клим?

Я зашла и закрыла дверь.

— Клим, я принесла тебе пирожков. Ты любишь пирожки с яблоками? А ватрушки с творогом? — я не знала, о чем мне говорить.

Клим вышел из-за печки. От неожиданности я снова вздрогнула. В несколько больших шагов он подошел и вновь оказался так близко от меня. Он вглядывался в мое лицо очень пристально и настойчиво, словно хотел узнать истинные причины моих визитов. Я же не могла оторваться от его зрачков — огромных, пугающих.

— Пирожки?! Ты думаешь, пирожки — это единственное, чего мне не хватает в жизни?!! — его громкий, надрывный шепот царапал мне уши изнутри. Захотелось поморщиться, скорчиться, втянуть голову в плечи. Но я смотрела ему в глаза и, надеюсь, мое лицо не отражало никаких эмоций. Мне было жутко и еще — обидно. Что я делаю не так?.. Наконец, я отвела взгляд и, вздохнув, положила узелок с пирожками на табурет, который очень кстати был рядом.

— Мне казалось, в жизни тебе не хватает друга. А пирожки… просто я не хожу в гости с пустыми руками.

Я снова взглянула на него. Наверное, его душа зачерствела от страданий, и уже ничем не разбить этот панцирь… Я с удивлением почувствовала горечь в своем сердце — заранее почувствовала боль, которая меня ждет. Я поняла, что приду домой — и разревусь, а потом буду долго болеть. Я поняла, что не хочу, чтобы он отвергал мою дружбу, не хочу! Но почему так? Ведь еще несколько дней назад его не было в моей жизни!

Я развернулась и решительно пошла к выходу. И когда я уже схватилась за дверную ручку, я услышала слабое: «Не уходи».

Мы пили чай — я и Клим. Маргарита ушла в деревню по своим делам.

С того дня прошло две недели. Я старалась приходить к Сычихе — к ее сыну — как можно чаще. Мне было с ним интересно. Даже весело. Он очень внимательно слушал мою болтовню, деревенские новости; сам говорил так ладно, иногда шутил (особенно удачно у него получалось подшучивать надо мной), что-то рассказывал — даже из своей прошлой жизни. Только об одном мы не говорили — о Ядвиге.

…Однажды я пришла, а он — не выходит из подпола, нездоровилось ему, раны зудели — нужен был холод. Тогда я сама спустилась вниз — хотя бы сказать «здравствуй». Он взял шерстяной плед и закутал меня с головы до ног, усадил на свою кровать. Сам сел напротив. Мы долго так просидели, за разговорами. И он ни разу не поморщился, не дернулся — как будто у него ничего не болело…

…Старый нож, который я взяла из кухонного сундука, я отдала Климу. И попросила починить. Мне казалось, что это придаст ему сил — чувствовать себя полезным и нужным. И займет время, которое для него тянется, наверное, очень медленно. Он выполнил мою просьбу. Как, я не знаю. Но когда он вернул мне его, на ноже красовалась новая рукоятка — вытесанная из камня… С тех пор я старалась принести ему какую-нибудь работу, а он дарил мне что-нибудь — чаще, вырезанное из дерева, реже — извлеченное из камня.

Мы пили чай. Молчали. Я изредка украдкой посматривала на него. И краем глаза видела, что он делает то же самое.

Я уже привыкла к своим новым ощущениям — едва заметным покалываниям иголочек изнутри. Когда я находилась рядом с Климом — я постоянно чувствовала колдовство, но в последнее время уже перестала обращать на него внимание.

— Скажи мне, Грета, — наконец, произнес он, — зачем тебе дружба с таким, как я? — он взглянул на меня.

— Я — урод, чудовище. Я давно не смотрелся в зеркало, но могу представить, насколько все это неприятно и противно. Зачем я тебе нужен?.. Зачем?

Я опустила глаза. Я сама не знала. Как я могу сказать: «Клим, ты не урод. Ты очень красивый. Я вижу твой ум, твою силу духа, твою любовь к жизни»? Он не поверит. Да и звучит это неубедительно… Я посмотрела на него и тихо спросила:

— А я? Я — тебе нужна?..

Его глаза удивленно распахнулись, грудь поднялась в глубоком вдохе… и вдруг… тело его неожиданно согнула пополам неведомая страшная сила. Он захрипел, задрожал и резко выгнулся, запрокинув голову назад. Захрустели кости, из горла вырвался стон, перешедший в рык. Клим царапал ногтям стол, словно пытался зацепиться ими, мотал головой и рычал, рычал… Я с ужасом увидела, как на его руках, которые за это время приобрели более-менее здоровый вид, на лице вдруг открываются раны, будто кожа сама рвется изнутри. Капли крови набухали и стекали ручейками на стол, на пол… А кожа лопалась — в новых местах, опять и опять. Мне же… мне все обожгло внутри — не только пальцы, уши — все, все тело обдало жаром, будто на меня кто-то выплеснул огненный жбан! Однако это была терпимая боль. Я с удивлением даже успела заметить, что воспринимаю это, как само собой разумеющееся — как будто так и надо.