Робким мечтам здесь не место
Шрифт:
Оставшихся евреев собрали, дом за домом, вытащили из укрытий, вырвали из их жизни. Они вынуждены были наблюдать, как был разрушен штетл, словно торнадо пронеслось по скромному местечку, причинив максимальный ущерб. Они шли к вокзалу по обломкам былой жизни, между руинами, мимо огненной могилы. Тем же путем, которым я отправился на родину, их вели в лагеря смерти.
Когда мы садились в поезд и начинали путешествие в Подмандатную Палестину, когда резко трогался и я прощался через окно, я не знал, что никогда больше не увижу своего дедушку. Я до сих пор слышу его голос каждый раз, когда кантор поет «Коль нидрей». Я все еще чувствую его дух каждый раз, когда оказываюсь перед трудным выбором.
В 1934 г. наше путешествие в Палестину привело нас на юг, к Средиземному морю, в первый раз оно показалось мне бесконечным. Мы сели на пароход и несколько дней плыли по спокойным водам. Я был убежден, что отсутствие шквалов и штормов было знаком свыше. На палубе корабля, окутанного со всех сторон пологом поразительно синего неба, я чувствовал нежный жар солнца, не заслоненного облаками. Как будто весь мир был перекрашен и подогрет, чтобы оживить мои мечты. В наш последний день на море я проснулся от гудка корабля. Капитан предупреждал проходящие суда о нашем прибытии и, в свою очередь, объявлял об этом пассажирам. Мы с Гиги поднялись с кроватей и побежали по лестнице на верхнюю палубу, где надеялись увидеть первый проблеск нашей новой жизни. Группа пассажиров уже собралась там, крича и распевая от восторга. Я пробирался сквозь толпу, пока не оказался у перил, где ничто и никто не заслоняло от меня берег.
Передо мной простиралась величественная панорама Яффы. Море переливалось всеми оттенками синевы: яркий сапфир глубоких вод перемежался искрящейся бирюзой мелководья, набегая на пляж с идеально белым песком. За заливом вдали я разглядел возвышенность – сердце великого и древнего города. Россыпь каменных зданий, окружавших мыс, словно стояла на страже. Позади них к небу тянулась башня с часами.
Я мало что знал о Яффе, только то, что это был древний город, упомянутый в Библии. Теперь, когда он предстал передо мной, я увидел фактуру и ритм порта, которые можно ощутить только при личной встрече. Толпы людей в красных фесках и клетчатых головных уборах. Некоторые явно собрались, чтобы насладиться погожим утром, они играли с маленькими детьми, а морской бриз шевелил их свободные одеяния. Другие садились в лодки, чтобы встретить нас в самом сердце залива. Большинство суденышек были заполнены людьми, предлагавшими пассажирам купить нечто такое, что мы никогда не пробовали: кувшины лимонада с колотым льдом и финики, собранные с пальм, которые я знал только по фотографиям, присланным тетей. Некоторые лодки были зафрахтованы евреями, забиравшими пассажиров прямо с борта корабля, вставшего на якорь.
Рассматривая лодки в поисках отца, я замечал местных евреев, на которых почти не походил. В вечно сером мире Вишнево каждый знакомый мне еврей был невероятно бледен. Должно быть, люди, загоревшие на солнце и обтесанные тяжелым сельским трудом, – настоящие герои. Больше всего на свете я хотел присоединиться к ним, стать одним из них.
В конце концов я увидел отца, стоявшего на носу маленькой арабской рыбацкой лодки и с энтузиазмом махавшего мне и брату; он так сильно загорел со времени нашей разлуки. Рядом с ним стоял капитан судна, высокий араб в широких, развевающихся на ветру штанах, собранных гармошкой. Мы поспешили в лодку и устремились к отцу, переполненные нерастраченной за два года любовью. Он отвечал тем же. Когда мы добрались до берега, я почувствовал, как солнечные лучи проникают сквозь мою толстую зимнюю куртку. Я закрыл глаза и вообразил, что приятное тепло было приветствием лично мне, приветом от солнца, заждавшегося меня здесь. В тот момент, ступив из лодки на землю, я понял, что нашел дорогу домой.
Земля Израиля отлично подходила мне. Со временем я почувствовал, что отрываюсь от старой жизни, как будто Вишнево было коконом, а теперь у меня выросли крылья. Я перестал носить куртки и галстуки, сменив их на рубашки с короткими рукавами. Я наблюдал, как моя кожа темнеет под чистейшим синим небом, и никогда не чувствовал себя большим сыном Израиля, чем в тот день, когда вернулся домой загорелым. Я по-прежнему любил книги, читал их с неменьшей страстью и интересом, но теперь делал это в тени платана в парке или на песке у кромки моря.
Я был приведен к присяге как девятый президент Израиля 15 июля 2007 г. Мне было восемьдесят три года. Кульминация карьеры, сопряженной с жизнью целого государства, последняя возможность послужить людям. Стоя на трибуне, принимая присягу, я думал о Вишнево, вспоминал о том, с чего началось мое путешествие. У меня было безграничное воображение одиннадцатилетнего мальчика, но даже в самых смелых мечтах я никогда не думал, что окажусь в такой роли.
На торжествах тем же вечером ко мне подошел молодой человек, с которым я никогда прежде не встречался, и сразу заговорил с характерной израильской откровенностью, которой я не мог не восхищаться.
– Господин президент, при всем уважении, скажите, почему после столь долгой карьеры вы продолжаете работать в таком возрасте?
– Почему я служу? – спросил я. – Полагаю, я никогда не рассматривал другие варианты.
Это правда. Сколько себя помню, сионизм всегда был ядром моей идентичности и служение во имя его успеха было внутренней потребностью. К восьмидесяти годам это служение привело меня к президентству – после шести десятилетий в израильской политике. Но когда я отметил совершеннолетие в Палестине, служение, которое я себе представлял, не было связано с работой в правительстве; это был труд в полях, освоение земли, создание общества нового типа. Я хотел быть кибуцником и никем другим.
Самый первый кибуц, Дгания [11] , был основан группой молодых людей, покинувших Европу, в долине реки Иордан в 1910 г. Они пришли туда с грандиозными планами не только построить поселения, но и воплотить в жизнь мечту о сионизме. Кибуцы прежде всего представляли собой сельскохозяйственные коммуны, поселения, где люди работали на износ, обрабатывая каменистую почву и осушая зловонные болота. Это были первопроходцы, которые трудились изо дня в день, чтобы превратить непригодный для жизни край в цветущий. Дгания вдохновляла других, и бесплодные территории Изреельской и Иорданской долин оказались усеяны процветающими общинами. Здесь было около тридцати кибуцев, когда я иммигрировал в Израиль, и вскоре появились еще. В самых суровых условиях поселенцы изменили ландшафт, насадили пальмы [12] и полевые культуры, разбили сады и развели домашний скот. Они сделали пустыню красивой и обильной, тем самым убедив нас в безграничном потенциале страны. Все годы, предшествовавшие возникновению государства, у нас было сильное руководство, и мы закладывали основы для государственных институтов и формирования правительства. В то время – и по необходимости – именно кибуцы стали нашими центральными учреждениями – не только из-за того, что обеспечивали прибывших урожаем, и не только благодаря продуманному устройству, но и потому, что они взяли на себя основные функции: управление поселениями, иммиграцией и организацией нашей обороны. И хотя каждый кибуц имел свои особенности, в целом они отвечали главной идее. Стремясь реализовать сионистскую мечту, первопроходцы также пытались переосмыслить устройство общества, основанного на равенстве и сотрудничестве, справедливости, коллективной собственности и жизни в коммунах.
11
Дгания – первый кибуц, основанный в Эрец-Исраэль, тогда еще на территории Османской империи. У его истоков стояла «Хадерская коммуна» из десяти мужчин и двух женщин во главе с Иосифом Барацем, покинувших Российскую империю (земля рядом с арабской деревней Умм-Джуни была выкуплена еще в 1900 г.). Кибуц располагался между южным берегом Кинерета и рекой Иордан. Дганию называют также «матерью кибуцев». Прим. перев.
12
Финиковые пальмы считаются символом изобильного и плодородного Израиля – так думали и древние римляне, так считаем и мы сегодня. Однако еще сто лет назад в Эрец-Исраэль этих деревьев почти не было, лишь отдельные деревья можно было встретить в оазисах Негева и в Араве, далеко не все из них плодоносили. Возрождение пальмовых плантаций началось в кибуце Кинерет в 1920-х гг. Тысячи саженцев и черенков контрабандой привозили из Египта, Ирака и Ирана, их высаживали в долине Иордана и в окрестностях Бейт-Шеана, а затем и на огромной территории вплоть до южной оконечности Мертвого моря. Прим. ред.
Я наслаждался жизнью в Тель-Авиве, во второй половине дня катался на велосипеде по улицам, пересчитывал новые здания, отмечал ежедневный ход строительства. Но именно удаленные кибуцы покорили мое сердце. Я присоединился к молодежному движению еще в средней школе, благодаря чему встретился с величайшими представителями еврейской нации и стал учиться у них. В школе мы постигали науки, а в молодежном движении мечтали. После долгих детских лет, когда я воображал жизнь первопроходцев, я пришел к убеждению, что нет более важной миссии, более высокого призвания, чем присоединиться к ним. Я хотел сменить городской шум на тишину полей, чтобы стать частью борьбы за преобразование земли. Со временем лидер нашей группы, Эльханан Ишай, осознал путь, которым я стремился идти, и по своей доброте взял меня в помощники.
– Полагаю, тебе стоит подумать о Бен-Шемене [13] , – сказал он во время разговора, которому предстояло изменить ход моей жизни; тогда я впервые услышал это название.
Молодежный поселок Бен-Шемен стал важной вехой для очень многих людей. Основанный в 1927 г. доктором Зигфридом Леманном [14] , немецким врачом и педагогом, он был и остается самым замечательным местом, которое я когда-либо знал.
Прежде всего это был дом, в том числе для смелых, но физически истощенных детей, которые осиротели в Европе, но смогли добраться до Подмандатной Палестины. Это был интеллектуальный центр сионизма, где можно было изучить практическое применение его принципов. Там юноши и девушки могли приобрести навыки, необходимые для возделывания засушливых земель: как пасти овец и доить коз и коров, как вдавливать семена в твердую соленую почву таким образом, чтобы они получили питание, как правильно точить и направлять косу. Там юношей и девушек учили быть солдатами, понимая, что сионизму, несомненно, потребуется защита. Молодые поселенцы учились стрелять, бороться, ориентироваться по звездам. Но прежде всего они изучали ценности, которые дает жизнь в кибуце: как работать вместе на равных, как строить и поддерживать сообщество на протяжении долгого времени. Это место превратило юных энтузиастов в лидеров. Бен-Шемен только что принял большую волну детей из Европы, и его лидеры надеялись объединить их с другими – с теми, кто ранее эмигрировал из Европы и теперь мог помочь новоприбывшим приспособиться к совершенно другой жизни.
13
Бен-Шемен – земледельческое поселение в центральной части Израиля, в нескольких километрах к востоку от города Лод (древней Лидды) и в 20 км к юго-востоку от Тель-Авива. Одно из первых поселений (1905), созданных Еврейским национальным фондом, в 1921 г. превратился в мошав (кооперативное земледельческое поселение), а в 1927 г. при нем возник молодежный поселок Бен-Шемен с самой крупной в стране сельскохозяйственной школой-пансионом, сыгравшей огромную роль в абсорбции молодежной алии 1930–1940-х гг. Прим. перев.
14
Зигфрид Леманн (1892–1958) – немецкий еврей, прошел Первую мировую войну военным врачом, после войны создал в Берлине Еврейский общинный центр для беспризорных еврейских детей и подростков, в 1920 г. организовал детский дом для еврейских сирот в столице Литвы (Каунасе). В 1926 г. репатриировался с 11 воспитанниками в Эрец-Исраэль, где основал молодежный поселок рядом с мошавом Бен-Шемен. В 1928 и 1930 гг. привез из Литвы еще около ста учеников. С началом молодежной алии 1932 г. поселок Бен-Шемен, где Леманн был директором, принял и разместил сотни молодых евреев, адаптируя их к новой жизни. В 1957 г. награжден премией Израиля в области образования за свою деятельность по воспитанию молодых поколений. Прим. перев.
Прежде чем я успел ответить, Эльханан добавил:
– Ты не обязан ехать туда. Но я хочу, чтобы ты знал: я уже порекомендовал тебя и, поскольку осведомлен о финансовом положении твоей семьи, также подал заявку от твоего имени на выделение стипендии.
Должно быть, я выглядел ошеломленным.
– Они ждут тебя, Шимон, – сказал он с улыбкой, – и они покроют расходы на переезд. Если захочешь, можешь ехать, но решение остается за тобой.
Я вскочил со стула и помчался домой, чтобы рассказать обо всем маме и папе. Я даже не спрашивал их разрешения. Я просто рассказал им о своем плане и надеждах со всей страстью и нетерпением пятнадцатилетнего мальчишки. Я не сомневался, это была моя судьба. Полагаю, они тоже так подумали.