Чтение онлайн

– Отличная новость, – ответил я. – А кто твой друг?

– Это Давид Бен-Гурион [17] , – бросил он небрежно.

На мой взгляд, Давид Бен-Гурион был не просто человеком, а настоящей легендой. Он был лидером еврейского народа в Подмандатной Палестине, стратегом и философом. Он стремился к независимости евреев не только во имя создания государства, но и для выполнения нашей исторической миссии стать «светом для народов», примером для всего человечества. Его видение будущего государства – безопасного, надежного, демократического и социалистического – вдохновляло меня, а энергия его борьбы вызывала восхищение. И вдруг мне представилась возможность провести с ним два часа, и ничто не будет ограничивать наше общение, кроме времени в пути.

Я очень мало спал накануне поездки. Вместо этого я провел большую часть раннего утра, размышляя над тем, что он может мне сказать и как я смогу ответить. Я пытался представить, какие вопросы он задаст, и продумать свои ответы, тихо нашептывая их, уставившись в потолок. Я надеялся, что смогу произвести на него впечатление, если продемонстрирую свое видение проблем, приверженность делу, и, возможно, он вспомнит меня позже – возможно, я смогу выделиться. Кто знал, к чему это приведет?

Я уже был на заднем сиденье, когда Бен-Гурион сел в машину рядом со мной. Волосы его оказались даже белее, чем на фотографиях, они почти светились на загорелой коже, в основном вокруг лысины. Он был в пальто, довольно хмурый, мне показалось, что это скорее постоянное выражение лица, чем отношение к моей компании, по крайней мере, так я надеялся.

Когда мы тронулись, он взглянул на меня и слегка кивнул, словно подтверждая, что заметил мое присутствие. Но прежде чем я смог представиться, он уже отвернулся. Он прислонился головой к стеклу, закрыл глаза, и через несколько минут стало ясно, что он спит. Я был несказанно разочарован.

Он спал почти всю дорогу, но, когда мы приблизились к Хайфе, езда по грунтовой дороге, должно быть, разбудила его. Краем глаза я видел, как он просыпается, протирает глаза и садится прямее. Казалось, у меня все же есть шанс. Затем, без предупреждения, он повернулся и крикнул мне: «Знаешь, Троцкий не был вождем!»

Я не знал, что думать и говорить. Я не понимал, откуда взялась эта тема и почему он решил, что мне интересно говорить про Троцкого, и вообще – что он имел в виду. Но как же не проявить любопытство?

– Почему вы так говорите? – спросил я.

В 1918 г., после русской революции, Лев Троцкий [18] стал первым министром иностранных дел Советского Союза [19] . Он возглавил советскую делегацию на мирных переговорах, чтобы вывести страну из Первой мировой войны. Будучи нетерпимым к позиции Германии, требующей все больше и больше территориальных уступок, Троцкий решил полностью прекратить переговоры. В одностороннем порядке он объявил о прекращении военных действий без подписания соглашения с немцами. Троцкий назвал это положение «ни войны, ни мира».

– Ни войны, ни мира? – выкрикнул Бен-Гурион, покраснев от гнева. – Что это такое? Это не стратегия. Это какая-то фикция. Либо мир, и заплати за него цену, либо война, и тогда рискуй, выбора нет.

Я снова не был уверен, как отвечать, но на этот раз моя реакция уже не имела значения. Прежде чем я сумел сформулировать осторожный ответ, Бен-Гурион закрыл глаза и погрузился в дремоту. Больше он не сказал ни слова.

После обучения в Бен-Шемене, в 1941 г., нашу группу отправили в кибуц Гева в Изреельской долине для дальнейшей подготовки.

В Бен-Шемене мы приобрели навыки, необходимые для обработки земли. В Геве мы должны были узнать, что нужно для успеха кибуца. У меня было две работы. Сначала я работал на пшеничных полях. Только закончив там – обычно после захода солнца, – я мог перейти к своей следующей работе в качестве координатора движения «Ха-Ноар ха-овед» в долинах Иордана и Изрееля. Мне выдали громоздкий мотоцикл Triumph, чтобы я мог встречаться с участниками движения из других поселений. Мы проводили встречи и дебаты, семинары и публичные дискуссии, а то, что оставалось от часов бодрствования, посвящали попыткам убедить других в правоте своих взглядов.

В центре дискуссий лежала проблема территории. В 1917 г. британское правительство, контролировавшее большую часть Ближнего Востока, опубликовало Декларацию Бальфура [20] , в которой одобрило «вопрос о создании… национального очага для еврейского народа» на земле Израиля. Но многие боялись, что наше будущее государство будет ограничено клочком земли, слишком маленьким и не способным прокормить еврейский народ. Существовало мнение, что мы должны быть бескомпромиссными, призывая вернуться к нашим древним границам, даже если такое требование никогда не будет выполнено. Я был не согласен с такой позицией. Как и Бен-Гурион, я полагал, что доминирующим моральным соображением было выживание нации, а не размер государства, в пределах которого она разместится. И я – как и он – боялся, что самая большая опасность состоит в том, чтобы провалить саму попытку создать государство.

Дебаты разгорались от кибуца к кибуцу. Тем временем мои друзья взялись за миссию, к которой нас готовили: в сорока километрах к северу от Гевы, на вершине горы Пория [21] , мы должны были стать основателями кибуца Алюмот [22] .

Я был потрясен. Всюду открывались невероятные виды. У подножия Пории лежало во всей красе сверкающее Галилейское море [23] , его берега простирались далеко за горизонт. На западе виднелись великолепные горы, расцвеченные длинными пурпурными мазками. Недавно были высажены ряды молодых саженцев, которые со временем вырастут в оливковые и финиковые рощи. Справа можно было разглядеть бледно-серебряную полосу Иордана, проложившего путь по долине. На севере высилась гора Хермон [24] , и казалось, она смотрит прямо на меня. Внезапно я почувствовал, что нахожусь в центре мира. Так долго я воображал эту жизнь, и теперь вот она – передо мной, как самый блестящий аргумент в пользу мечты.

Едва я поселился в Алюмоте, мне поручили работу, подарившую первый настоящий опыт руководства – только не людьми, а овцами. И все же сходство было поразительное: например, пастух может иметь власть над стадом, но само по себе это не означает, что он сумеет контролировать подопечных. Много раз, когда я вел стадо вниз по склону, намереваясь заставить его следовать за мной, овцы просто разбредались, и мне приходилось искать их по полям, а овцы не обращали никакого внимания на мои команды. Требовались время и терпение, чтобы овладеть навыком управления ими. Нам нужно было найти общий язык, взаимопонимание. Я должен был понять их страхи, как если бы они были моими собственными, узнать, куда не надо их водить или, по крайней мере, где нужно действовать с большей осмотрительностью. Я должен был одновременно проявлять чуткость и настойчивость – стать тем человеком, за которым они будут следовать, даже неохотно, только благодаря доверию.

В хорошие дни наши движения представляли собой красивый танец, истинную поэзию и урок лидерства, который я запомнил надолго. Но тяжелые дни, хотя и относительно редкие, доказывали неизбежные факты природы: передо мной были звери, а не люди, я не мог сформировать у них отточенные, сознательные навыки. В лучшем случае я мог добиться результата с помощью терпения, и это был еще один урок, который я вынес из той работы.

Жизнь в Алюмоте была нелегкой. Из-за его местоположения ветра, проходя через долину, обретали силу и набирали скорость и, когда достигали нашего поселения, яростными порывами проносились сквозь сараи. Почва под нашими ногами была насыщена солями, которые губили наши посевы и в течение первых нескольких лет заставляли нас постоянно нормировать урожай. И какое-то время немногочисленные обитатели Алюмота жили среди зловещих черных базальтовых руин предыдущего поселения, ушедшего под землю двадцать лет назад. Как будто мы жили среди надгробий, постоянных напоминаний о том, что наши усилия могут оказаться тщетными.