Чтение онлайн

Подошел Трубников, спокойно щуря рыжие глаза.

— Это почему же?

Тимофей ткнул сапогом в тяжелый сырой пласт.

— Не видишь разве: добрую почву вниз хороните. Пять годов теперь урожая ждать надо, пока этот ил хорошей землей будет.

— С умом делать надо… — захрипел сзади Назар, — Разве так шутют? Без хлеба людей оставите.

Трубников взял горсть земли сверху пласта и помял его в ладони. Слез с трактора и подошел Кузовлев, смущенно почесывая шею.

— Дядя Тимофей верно говорит, Андрей Иванович… Глубоковато пашем.

Трубников разжал кулак и стряхнул с ладони землю.

— Пусти помельче.

Пока Кузовлев устанавливал плуги и пробовал их, Тимофей, все еще сердясь, хмуро выговаривал председателю:

— Ты, Андрей Иванович, человек заводской, земли нашей не знаешь, а мы ее тут всю своим потом просолили. А коли не знаешь, так у нас спрашивай. Вот вы здесь вдоль ската пахать начали, это правильно: пусть лишняя вода по бороздам укатится, потому как место тут низкое и влаги земле хватит. А пошто на бугре вдоль склона пашете? Там поперек пахать надо, чтобы влагу удержать. На том бугре хлеб каждый год выгорал из-за малой влаги в земле. Пока там полосы единоличные были, нельзя было поперек пахать. А вам это разве препятствует?

Все время неодобрительно прислушиваясь к разговору, Савелка Боев презрительно сплюнул:

— Как хошь паши, это не влияет. Ежели заборонили, куда воде деться? Главное — назьму побольше.

Тимофей на Савелку не оглянулся даже.

— Ты его, Андрей Иванович, не слушай, хоть он и колхозник. Никогда у него хлеб путный не рос. А я по-доброму говорю. У меня сердце не выдерживает глядеть, как землю зря мучают.

Теребя рыжую бороденку, Савелка обиженно попенял Трубникову:

— Не дело это, когда единоличники начинают колхозников учить.

И уязвил Тимофея:

— Указывать-то ты мастер, да только со стороны. Из колхоза-то убежал небось!

Неожиданно для себя Тимофей ответил кротко:

— Будет время — приду.

— На готовенькое? — сердито оскалил зубы Савелка. — А как не примут?

— Примешь! — уверенно и строго ответил Тимофей. — Куда ты меня денешь?

— Вались на все четыре!

Дрогнувшим от обиды голосом Тимофей укорил Савелку:

— Ты хоть и партейный, Савел Иванович, а неправильно судишь. Советская власть середняка от себя не отталкивает, а ты меня прочь пихаешь…

— Так то середняка, а ты кто? У тебя вся психология зажиточная.

Тимофей выпрямился, огладил широкую русую бороду, в голубых глазах его полыхнул гнев.

— Я, Савел Иванович, сам до революции на Бесовых батрачил. Я хозяйство нажил своим горбом. Чужих не нанимал.

— Не нанимал, а небось приглядывал уж… — одиноко засмеялся Савелка, оглядываясь кругом и ища поддержки.

Возившийся вместе с Кузовлевым около плугов Трубников спросил:

— Глянь-ка, Тимофей Ильич, не мелко ли будет?

Смерив пальцем толщину пласта, Тимофей махнул рукой.

— В самый раз. Поезжайте с богом.

Идя рядом с председателем и Савелкой за трактором, тревожно думал: «Раз партейные против меня, не примут в колхоз!»

Но вдруг Трубников обогрел его доброй шуткой:

— Как в колхоз вступишь, мы тебя, Тимофей Ильич, главным агрономом поставим. Портфель дадим для важности. И очки. Будешь как профессор.

Вторым заходом трактор захватил остаток Тимофеевой полоски.

Остановились покурить.

— Ставь вешку! — потребовал Савелка. — А то не разберемся после, где твоя земля, где колхозная.

— Мы чужого не захватим… — заворчал с дороги Назар. — Не потеряли совесть, как некоторые…

Все еще толкаясь около трактора, бабы весело судачили:

— Куда лошадей-то будем девать?

— Да и мужикам теперь на пашне делать нечего.

— А когда же, бабы, нам-то облегчение выйдет?

Колченогий солдат Лихачев, постукивая по колесу трактора батогом, утешил их:

— И вам, бабоньки, скоро выйдет облегчение. Мужиков для работы железных наделают, а ваши будут только вас любить да вино пить. В Америке, сказывают, одного уж сделали из железа, для пробы. Сам на работу ходит. Только не больно красив: морда у него чугунная…

Народ стал расходиться понемногу. Но суждено было курьевцам увидеть в этот день еще одно чудо.

В ясном небе послышалось вдруг рокотание, словно заиграл где-то тетерев.

Закинув головы, все начали смотреть по сторонам.

— Это ероплан! — убежденно заявил Лихачев. — Уж я-то знаю. Не раз от него в окопы сигал.

И показал батогом в небо.

— Вон он! Сюда летит.

Бабы испуганно кинулись к дороге и сбились в кучу, старики, с опаской поглядывая на быстро приближающуюся сухокрылую птицу, стали отходить прочь.

Скоро около трактора остались человек десять мужиков да бесстрашные ребятишки.

Кружась над полем, как ястреб, самолет пошел на посадку и скоро снизился так, что на боку его можно было разобрать красную надпись: «Вступайте в Осоавиахим!»

Поперек поля галопом пробежала обезумевшая от страха лошадь, волоча за собой длинную веревку.

А самолет оседал над землей все ниже и ниже, вот под колесами его заклубилась рыжая пыль…

— Сел, братцы! — крикнул Лихачев и быстро заковылял вперед. Обогнав его, пустились во весь дух к самолету ребятишки.

На земле крылатая машина была вовсе не страшной. Из нее вылез сначала один человек, потом помог вылезть другому. Оба постояли немного, попрощались друг с другом за ручку. Первый снова забрался на спину машине, а другой пошел к дороге, качаясь, все равно что пьяный.

— Баба! — с удивлением сказал кто-то.

А самолет заурчал опять и тихонько побежал полем к лесу. Чуть не задев колесами верхушки берез, поднялся, сделал круг над полем и скоро пропал из глаз.

Теперь уже все глядели на идущую женщину.

— К нам! — тревожно загалдели старики.

— Отчаянная какая! — ахнула одна из баб. — На ероплане летает. И чего ей тут нужно?

Чем ближе подходила женщина, тем больше дивился народ.

— Пожилая, видать.

— Глядите-ка, зонтик в руке-то!

— А как же: скрозь облака летела!

Женщина шла неторопливо и важно: видать, была из городских — в длинном черном пальто и белой косынке, несла в руке небольшой черный чемоданчик, а зонтиком подпиралась.

— Докторша! — определил уверенно Лихачев. — Не иначе, оспу всем прививать будет али уколы делать.