Чтение онлайн

И потому я борюсь. Не сдаюсь. Не отступаю. Упрямо раз за разом отвечаю «нет».

Я не знаю, что нужно делать. Не могу даже полагаться на интуицию: нет ни ощущения ошибки, ни уверенности в правильности поступков. Есть лишь я и ночь. И я делаю, единственное, что мне остается: стягиваю, собираю все мысли, дрейфующие в ночи, сжимая в плотный комок. Я гашу все, кроме одного страстного желания: раздвинуть окружающую меня завесу.

Увидеть. Вспомнить. Обрести себя.

«Спи!!!» — в образах звенит отчаяние. — «Спи! Спи!»

Ночи страшно, — что бы это не значило. Ее долг, ее миссия не выполнена. Она не пытается остановить меня — возможно, не может, — но просит не лишать ее смысла существования.

Ее страх, ее боль почти заставляют меня подчиниться.

Почти.

Комок замирает. Не остается иных мыслей, не остается ничего… и вдруг приходит осознание, что этот сгусток — это и есть моя суть. Это и есть я, разбитый, расколотый на сотни, тысячи осколков.

Я пытаюсь собрать осколки в одно целое, соединить их — и не могу. Не могу понять, как. Не могу понять, не могу увидеть, что на осколках.

Я пытаюсь дотянуться до скрытого в них, но везде мои касания будто натыкаются на сплошную стену. Мне становится все труднее держать их вместе, труднее заставлять концентрировать на желании освободиться, вспомнить. Труднее отгораживаться от панического зова ночи.

Я делаю последнее, кажущееся самому себе запредельным, усилие — и вдруг один из осколков поддается, раскрывается навстречу. Мне даже кажется, что он только и ждал подходящего момента, чтобы принять меня.

Потом приходит свет.

Потом приходит боль.

Я падаю в многоцветный вихрь, рвущий на части с таким трудом собранную мою сердцевину, мою суть. Я пытаюсь кричать — и не могу: мне нечем кричать, нечем говорить. Я пытаюсь остановить распад, удержать себя — и вдруг я становлюсь вихрем. Ураган вокруг меня. Ураган во мне.

Я — ураган.

Я впервые слышу нечто отличное от цепочки образов-посланий ночи. Тихий, многоголосый шепот со всех сторон. Он пытается сказать мне что-то очень важное, что я обязательно должен услышать… но я не слышу слов. Только шепот.

Я раздвигаю границы себя, границы урагана, захватывая все больше и больше пространства. Смерч сверкает, переливается всеми цветами радуги, в нем мелькают лица, множество лиц, предметов, мест. Я не узнаю их, по-прежнему, не могу коснуться воспоминаний — есть лишь миг, в котором я, ставший ураганом, падаю в бесконечность.

«Миг» — пришедшее на ум слово почему-то остается со мною, заполоняя собой все. Я не могу избавиться от него, не могу сосредоточиться ни на чем другом — есть лишь миг. Мгновение. Секунда. Миг.

Шепот меняется. Он становится звуком текущего по стеклу песка, перетертого в пыль, в мелкую пудру. Приходит гул урагана, стремительно падая к неслышимой ухом вибрации, дрожанию на грани слышимости, на грани сна миллиона струн.

Вокруг меня остается только одно лицо. В завитках смерча, вокруг, сверху и снизу — я знаю его. Не помню — но знаю!

Я сжимаю обратно себя-ураган. Ближе, ближе! Чтобы рассмотреть, чтобы принять единственное, что знакомо мне. Кружится, мчится в беснующемся вихре сонм лиц… нет, не лиц, вдруг понимаю я.

Отражений.

Я не успеваю подумать, почти инстинктивно тяну к себе ураган. Его стены схлопываются. Ураган втискивается в меня, в сосредоточие, падающее в ночи, — но то совсем не та, ласковая, что кричала мне «спи». Бесконечно голодная, смотрящая мириадами глаз в меня, наполняющая ужасом одним присутствием. Я сжимаюсь, подобно ребенку в утробе матери, пытаюсь стать маленьким, незаметным. Зажмуриваю глаза — и с опозданием понимаю, что у меня появились и глаза, и веки. Что я обрел тело, живое, дышащее, чувствующее. Но даже восторг от осознания этого не может перебить леденящий ужас перед глядящей в меня бездной.

Шелест песка, неслышно-вибрирующий гул становятся оглушительными. Чувство полета в бесконечность сменяется неожиданным покоем — и ощущением чего-то прочного подо мною. Прочного, прохладного и самое главное — реального. Сквозь заглушивший все тандем гула и шелеста неожиданно отчетливо пробивается тонкое пение ветерка, кажущееся прекраснейшей мелодией.

Мириады взглядов голодной черноты исчезают, как туман с первыми лучами солнца, уходят вместе с дрожью бесчисленных струн и струящейся песчаной пылью.

Я открываю…

…глаза.

Горячий, обжигающий даже сквозь ткань сьютера, металл давит со всех сторон. В ушах звенит отчаянный вой систем жизнеобеспечения сьютера, что-то липкое, теплое стекает по виску, щеке, шее; пульсирующие надписи появляются и исчезают перед глазами, никак не складываясь в осмысленную фразу. Единственное, за что успевает ухватиться затуманенный двумя страшными ударами разум, так это слова: «ПРЕВЫШЕН ПРЕДЕЛЬНЫЙ УРОВЕНЬ…». Чего — он не успевает понять: сообщения ломаются, идут рябью искажений — странное, никогда не виденное поведение визора.

Все дрожит вокруг, все колеблется, словно он смотрит на мир из-под слоя воды. В груди проклевывается тупая боль, пока лишь лениво напоминая о себе, разминаясь, готовясь вскоре лютым зверем вцепиться, вгрызться в тело. Во рту странный металлический привкус и сухость. К горлу подступает тошнота, желудок выворачивает наизнанку. Но блевать в шлеме — совсем плохая идея. Надо снять. Стереть розовую пену с прозрачной пласталевой пластины перед глазами, очистить разъем визора, по которому постоянно что-то течет. Что-то горячее и липкое…

Почему так ломит висок возле разъема? Почему у затылка поселился раскалывающий череп комок боли, будто посылающий короткие, жгучие разряды к глазам и шее? Почему вокруг так темно, что даже визор не помогает… Надо снять шлем… Проверить…

Левая рука сдавлена. Как и все тело. Полоски света выхватывают искореженный, смятый как тонкая фольга металл повсюду; обломок кольца маневровых двигателей, насквозь пронзив почерневший, разорванный фонарь «Стрелы», почти касается шлема. Рукоять управления сломана у основания, приборная панель мертва, вскрыта, как брюхо распотрошенной рыбы, обнажая оплавленные внутренности, разбитые, раздробленные в крошево кристалаты [17] .