Чтение онлайн

138

кая судьба крестьянки, Дарьи. Голос поэта отнюдь не слезлив, скорее безразличен. Автор вообще еле заметен. Он растворяется в объективно нарисованной картине смерти. Как бы ни были печальны обстоятельства, сопереживание не мешает плавному разворачиванию текста:

В избушке - теленок в подклети,

Мертвец на скамье у окна,

Шумят его глупые дети,

Тихонько рыдает жена.

Вот эти самые "глупые дети" появляются у Некрасова вопреки авторской установке. Они - порождение самого напева, которому почти все равно, какие слова ложатся на мотив. Как в народной песне, слова здесь теряют свою однозначность, определенность, подчеркнутость. Важна сама по-фольклорному условная форма, которая, как в заплачке, отдает дань горю специальным, давным-давно сложившимся образом. К мертвецу обращаются с призывом:

"Сплесни, ненаглядный, руками,

Сокольим глазком посмотри,

Тряхни шелковыми кудрями,

Сахарны уста раствори".

Умершему Проклу даже обещают награду, если он встанет из гроба:

"На радости мы бы сварили

И меду и браги хмельной,

За стол бы тебя посадили

Покушай, желанный, родной!"

В этом есть и своеобразная жестокость - немая, формализованная, условная скорбь. Но есть и тонкое понимание особой, внеличностной поэтики. Некрасов пользуется народными приемами, как художник-примитивист. (Можно себе представить, как удачны были бы иллюстрации к поэме, выполненные незнакомым с перспективой самоучкой.) От этого возникает даже странный комизм, порожденный неуместностью определений, неправильностью речи, случайностью и несуразностью деталей.

Например:

Идет эта баба к обедне

Пред всею семьей впереди:

139

Сидит, как на стуле, двухлетний

Ребенок у ней на груди.

Пошла в монастырь отдаленный

(Верстах в десяти от села),

Где в некой иконе явленной

Целебная сила была.

Или вот описание мертвеца в гробу:

Большие, с мозолями руки,

Подъявшие много труда,

Красивое, чуждое муки

Лицо - и до рук борода.

Но уж совсем неожиданно описание деревенского дурачка, который "опять помычал - и без цели в пространство дурак побежал". Именно - в пространство, то есть, дураку все равно, куда бежать.

Обычная некрасовская сентиментальность в этой поэме оправдана фольклорной условностью. Больше всего "Мороз Красный Нос", за исключением красивых, "пушкинских" мест, похож на жестокий романс, на блатную песню.

Осилило Дарьюшку горе,

И лес безучастно внимал,

Как стоны лились на просторе,

И голос рвался и дрожал.

Душераздирающая экспрессивность, гиперболичность в соединении с холодной картинностью, упрощенность, даже примитивность выразительных средств - и сильная, всепоглощающая интонация, которая и есть главная в блатной песне - вот что идет действительно от народа в этих стихах.

Вообще, следует сказать, что Некрасов интереснее

140

всего, когда он описывает крайности крестьянской жизни. Не потому ли, как часто замечали, у него так много смертей? На одном полюсе - труп, на другом - мертвецкое пьянство. Кстати, по замыслу, именно сценой в кабаке должна была закончиться поэма "Кому на Руси жить хорошо". Именно там пьяные герои получают ответ на свой хрестоматийный вопрос.

Между смертью и пьяным блаженством, между адом и раем народной жизни, Некрасов тасует своих униженных и оскорбленных персонажей. Лишая их даже единственной свободы - свободы созидательного крестьянского труда - он обращает свой народ в ходячие сосуды скорби, автоматически выполняющие обязанность жить. И только в экстремальные моменты - смерти или удалого загула - они возвращаются к человеческому обличию.

Тем не менее, несмотря на отдельные прорывы, Некрасов не вышел за пределы народнической литературы тогдашних шестидесятников. Только с приходом Платонова русская словесность впервые проникла в душу простого человека и заговорила его языком. Да и крестьянской поэзии пришлось ждать Есенина и, пожалуй, Заболоцкого с его потрясающей поэмой "Торжество земледелия".

Некрасов не смог преодолеть межклассовую преграду. Почему? Может быть, ответ на этот вопрос можно найти у Бахтина: "Классовый идеолог никогда не может проникнуть до ядра народной души: он встречается в этом ядре с непреодолимой для его серьезности преградой насмешливой и циничной (снижающей) веселости, с карнавальной искрой веселой брани, расплавляющей всякую ограниченную серьезность".

Не поэтому ли в русской классике так и не родился настоящий народный роман? Например, такой, как "Похождения Швейка", о котором, кстати, упоминает в той же записи Михаил Бахтин.

Некрасов жалел мужика, и, может быть, как раз поэтому его крестьяне остались декоративными, опереточными мужиками.

Этот ограниченный реализм - "когда секут" - дорого стоил русской литературе, которая справлялась с изображением народа только в отдельных, хоть и

141

гениальных, эпизодах - таких, как "Хозяин и работник" Толстого или "Мужики" Чехова. Некрасов, и в этом он был солидарен со многими своими современниками-писателями, да и с художниками вроде Перова, всей душой брался за задачу: поднять народ до своего - или Гриши Добросклонова уровня. Но народ предпочел остаться на своем месте - за пределами некрасовского треугольника.

142

ИГРУШЕЧНЫЕ ЛЮДИ. Салтыков-Щедрин

Салтыков-Щедрин - один из тех редких писателей, которым идут дешевые, сокращенные издания. Годятся и отрывки в хрестоматиях. Возможно, это объясняется тем, что раб периодики, Щедрин всегда писал для очередного номера журнала. Все его книги - собрания "фельетонов", каждый из которых написан в расчете на чтение "за раз" - страниц по двадцать.

Щедрин упорно вгонял беллетристику в журнальную форму, которая больше подходила для критики, чем для изящной словесности. Получалось что-то среднее между Белинским и Гоголем. Причем речь идет не о сплаве, а о фрагментах, как бы написанных разными авторами.

Эклектичность Щедрина приводит к тому, что его знаменитую сатиру надо сперва еще найти среди залежей публицистических и психологических отступлений. Необходимо реставрировать текст - вернуть законченное произведение к стадии "из записных книжек". В те времена мода на Чехонте еще не пришла. Может быть, поэтому Щедрин так и тянул лямку велеречивого обозревателя нравов, смешивающего проповедь с сатирой.

Потомки благородно забыли Щедрину его склонность к "жалким местам". Ведь не так просто поверить, что в книге, где действуют герои с фаршированной головой, большая часть текста отведена подобным пас

143

сажам: "Люди стонали только в первую минуту, когда без памяти бежали к месту пожара. Припомнилось тут все, что когда-нибудь было дорого; все заветное, пригретое, приголубленное..." И так целыми страницами, целыми главами, которые удачно пропускаются в пособиях для нерусских школ.

Известно, что "у смеха нет более сильного врага, чем волнение" (Бергсон). Поэтому, говоря о Щедрине, приходится опустить все волнующее, но несмешное. Этого требуют законы жанра, которые позволяют перечитывать только те обличительные книги, которые написаны смешно. Несмешная сатира - нонсенс. До тех пор, пока текст находится в смеховом поле, ему ничто не грозит. Как только он выходит из него, наступает неизбежный кризис жанра.

У Щедрина примеры такого несоответствия - на каждой странице. Одно дело, когда пес "Трезорка под ударами взвизгивал "Mea culpa!" И совсем другое, когда автор без тени улыбки так пишет про своего положительного героя, которым, между прочим, является баран: он "не был в состоянии воспроизвести свои сны, но инстинкты его были настолько возбуждены, что, несмотря на неясность внутренней тревоги, поднявшейся в его существе, он уже не мог справиться с нею".

Понятно, конечно, что расцвет психологического реализма заставил и барана обзавестись мятущейся душой. Но в сатирической сказке все же уместнее говорящий по латыни Трезорка, чем баран, списанный с персонажей Тургенева.