Чтение онлайн

МОЗАИКА ЭПОПЕИ. Толстой

Когда в "Русском вестнике" в 1865 году была напечатана первая часть "Войны и мира" - тогда еще роман носил название "1805 год" - Тургенев писал приятелю: "К истинному своему огорчению, я должен признаться, что роман этот мне кажется положительно плох, скучен и неудачен. Толстой зашел не в свой монастырь - и все его недостатки так и выпятились наружу. Все эти маленькие штучки, хитро подмеченные и вычурно высказанные, мелкие психологические замечания, которые он, под предлогом "правды", выковыривает из-под мышек и других темных мест своих героев,- как это все мизерно на широком полотне исторического романа!"

Эта одна из самых ранних оценок (позже Тургенев свое мнение изменил) оказалась в известной мере пророческой. Потомки, отнюдь, впрочем, не осуждая "штучек", восприняли "Войну и мир" именно и прежде всего как исторический роман, как широкое эпическое полотно, лишь попутно отмечая мелкие детали вроде тяжелой поступи княжны Марьи или усиков маленькой княгини - в качестве приемов портретных характеристик.

В случае толстовского романа сказался эффект монументальной живописи. Современник Тургенев еще стоял слишком вплотную и разглядывал отдельные мазки. По прошествии же лет, с расстояния, "Война и мир" окончательно превратилась в огромную фреску, на которой

152

дай Бог различить общую композицию и уловить течение сюжета - нюансы во фреске незаметны и потому несущественны.

Вероятно, от этого возведенный Толстым монумент так побуждал к соблазну подражания. Подобного примера российская словесность не знает: практически все, что написано по-русски о войне, несет на себе печать толстовского влияния; почти каждое произведение, претендующее на имя эпопеи (хотя бы по временному охвату, по количеству действующих лиц), так или иначе вышло из "Войны и мира". Это воздействие испытали на себе литераторы такой разной степени дарования как Фадеев, Шолохов, Симонов, Солженицын, Гроссман, Владимов и другие, менее заметные (единственное явное исключение - "Доктор Живаго" Пастернака, шедшего за поэтической традицией.) Следование за Толстым подкупало видимой простотой: достаточно усвоить основные принципы историзм, народность, психологизм - и вести повествование, равномерно чередуя героев и сюжетные линии.

Однако "Война и мир" так и высится в нашей литературе одинокой вершиной грандиозного по своим масштабам романа, который - прежде всего - невероятно увлекательно читать. При всем историзме и психологизме даже в каком-нибудь пятом прочтении очень хочется попросту, по-читательски узнать - что же будет дальше, что произойдет с героями. Толстовская книга захватывает, и возникает ощущение, что и автор был увлечен своим повествованием точно так же - когда вдруг на страницы прорываются фразы будто из остросюжетных романов романтического характера: "Несмотря на свое несильное на вид сложение, князь Андрей мог переносить физическую усталость гораздо лучше самых сильных людей". Или: "Князь Андрей был одним из лучших танцоров своего времени. Наташа танцевала превосходно".

Эти нечастые в "Войне и мире" вкрапления тем не менее не случайны. Книга Толстого полна любованием героями и восторгом перед красотой человека. Что примечательно - более мужской красотой, чем женской. По сути дела, в романе только одна безусловная красавица - Элен Безухова, но она же и один из самых отталкивающих персонажей, олицетворение безусловно

153

осуждаемого автором разврата и зла. Даже Наташа Ростова всего только некрасиво-очаровательна, а в эпилоге превращается в "плодовитую самку". За эту метаморфозу Толстого единодушно критиковали все российские любители женских образов, и хотя высказывались догадки, что эпилог о семейственности и материнстве написан в полемике с движением за эмансипацию, все же вторичность, "дополнительность" женщины рядом с мужчиной явственны во всем тексте "Войны и мира" - не женщины действуют на авансцене истории.

Красивых же мужчин в романе так много, что Пьер Безухов и Кутузов особенно выделяются своим неблагообразием, как неоднократно подчеркивает автор. Не говоря уже о ведущих красавцах, вроде князя Андрея Болконского, Анатоля Курагина или Бориса Друбецкого, хороши собой самые случайные люди, и Толстой считает нужным сказать о каком-нибудь безмолвно мелькнувшем адъютанте - "красивый мужчина", хотя адъютант тут же бесследно исчезнет и эпитет пропадет даром.

Но автору эпитетов не жалко, как вообще не жалко слов. В романе не упущена ни единая возможность внести уточняющий штрих в общую картину. Толстой виртуозно чередовал широкие мазки с мелкими, и именно мелкие создают лицо романа, его уникальность, его принципиальную неповторимость. Конечно же, это не фреска, и если уж придерживаться сравнений из одного ряда, "Война и мир" - скорее мозаика, в которой каждый камушек и блестящ сам по себе, и включен в блеск целостной композиции.

Так, обилие красивых мужчин создает эффект войны как праздника - это впечатление присутствует в романе даже при описании самых кровавых схваток. Толстовское Бородино стилистически соотносится с возвышенным юбилейным стихотворением Лермонтова, которое Толстой называл "зерном" своего романа, и на это имеются прямые указания: "Кто, сняв кивер, старательно распускал и опять собирал сборки; кто сухой глиной, распорошив ее в ладонях, начищал штык..." Конечно, это лермонтовское "Бородино": "Кто кивер чистил весь избитый, Кто штык точил, ворча сердито..."

Все эти красивые адъютанты, полковники и ротмистры в нарядных мундирах выходят воевать, как на парад

154

где-нибудь на Царицыном Лугу. И потому, кстати, так разительно-чужеродно выглядит на поле битвы некрасивый Пьер.

Но впоследствии, когда Толстой разворачивает свои историко-философские отступления об ужасах войны, тот же самый штрих дает прямо противоположный эффект: война - это, может быть, и красиво, но война убивает красивых людей и тем уничтожает красоту мира. Так амбивалентно срабатывает выразительная деталь.

Толстовская мелкая деталь почти всегда выглядит убедительнее и красочнее его же подробного описания. Например, размышления Пьера Безухова о Платоне Каратаеве во многом сведены на нет промелькнувшим практически без пояснений замечанием об этом герое: "Часто он говорил совершенно противоположное тому, что он говорил прежде, но и то и другое было справедливо".

Именно эта необязательность присутствия смысла, которое в виде прямого следствия оборачивается как раз присутствием смысла во всем - и приводит потом Пьера к умозаключению, что в Каратаеве Бог более велик, чем в сложных построениях масонов.

Божественная бессмыслица - важнейший элемент книги. Она возникает в виде небольших эпизодов и реплик, без которых можно было бы, кажется, вполне обойтись в историческом романе,- но бессмыслица неизменно появляется и, что весьма существенно, как правило, в моменты сильнейшего драматического напряжения.

Пьер произносит заведомую даже для самого себя (но не для автора!) чушь, указывая во время пожара Москвы на чужую девочку и патетично заявляя французам, что это его дочь, спасенная им из огня.

Кутузов обещает Растопчину не отдавать Москвы, хотя оба знают, что Москва уже отдана.

В период острейшей тоски по князю Андрею Наташа ошарашивает гувернанток: "Остров Мадагаскар,- проговорила она.- Ма-да-гас-кар,повторила она отчетливо каждый слог и, не отвечая на вопросы... вышла из комнаты".

Не из этого ли Мадагаскара, никак не связанного

155

с предыдущим разговором и возникшего буквально ниоткуда, вышла знаменитая чеховская Африка, в которой страшная жара? Но сам Мадагаскар знаменитым не стал, не запомнился - конечно же, из-за установки на прочтение эпоса, который желали увидеть в "Войне и мире" поколения русских читателей. Между тем, Толстой сумел не просто воспроизвести нормальную - то есть несвязную и нелогичную - человеческую речь, но и представить обессмысленными трагические и судьбоносные события, как в эпизодах с Пьером и Кутузовым.