Чтение онлайн

Люди ездят, встречаются. А я сижу в чужой квартире. И не знаю, чем заняться. Секса не хочется. Телевизор смотреть не хочется. Интернета не хочется. Даже читать не хочется.

Пять дней не курю и не бухаю.

У Митьки Тимофеева на почве алкоголизма случился эпилептический припадок.

Страшно. В любой момент жизнь может оборваться.

Вчера в душе занимался онанизмом. Поскользнулся и чуть не убился.

А может, и хорошо бы было. Если б убился. Чтобы закончилась наконец эта не смешная комедия под названием «Жизнь».

Лёня допытывался, как я отношусь к его рассказам.

Я ответил, что в них почти никогда нет духа нашего времени.

Он ответил: «Подумаешь, дух нашего времени! Экое чудо! Я, может, дух нашего времени на дух не переношу!»

Он прав. В чём дух нашего времени? Рыночные отношения. Во всём! В культуре, в социуме и даже в бытовом сожительтве… Меня это убивает…

Прочёл сегодня у некоего Хуана Баса: «Пьяница – это духовный и физический авантюрист, искатель приключений, человек с эпическим и рефлексирующим взглядом на жизнь, мудро сочетающий гедонизм и стоицизм».

Надо же! Хуан, а всё понимает!

Дети в школу шлёпают…

Дети! В школе вас научат не всему! Вас не научат, как относиться к тому, что вы ничто. Каждый из вас будет доказывать, что он – нечто стоящее. Кто-то творчеством, кто-то подвигами, кто-то преступлениями… Но страна не заметит ни того, ни другого, ни третьего… Потому что вы – ничто.

Смерти боюсь, а жить не решаюсь.

Никуда не вписываюсь».

Я закрыл блокнот и отбросил его в сторону. Ну как тут не пить? И я поднял со дня души и воскресил мысль о ночном магазинчике и джин-тонике.

А по дороге набрал и отправил Танелюку сообщение: «Забудь о том, что я говорил. Пиши, дружище. Каждый день. Как оно есть».

Я не сомневался, что рано или поздно не совладаю с собой и обязательно припрусь к Родинке. До поры до времени мне удавалось противиться душевному порыву прийти к ней, поговорить и выяснить отношения. Что выяснять? Всё понятно и без выяснений. Но стоило мне лишь однажды превысить дневную дозу, после которой разум следовал за эмоциями, да и то не поспевал, как я оказался перед дверью её квартиры. Я удивлённо озирался по сторонам и силился вспомнить, как я здесь очутился.

Вероятно, кнопку звонка я нажал где-то за мгновение до того, как вынырнул из омута забытья.

Дверь открыл жгучий брюнет в спортивном костюме.

– Ты что, не понял? – сказал он. – Иди проспись, братан.

Вот тут бы мне извиниться, развернуться и уйти восвояси. Но вместо этого я стал нарываться.

– Твои братаны, – сказал я, с трудом ворочая языком, – в овраге лошадь доедают.

– Последний раз тебя прошу – уходи. По-хорошему.

– Это ты?… Как там тебя? Ворона, да? Позови Родинку.

Он сделал шаг вперёд, аккуратно прикрыв дверь за собой.

– Слушай, – сказал он миролюбиво, – я понимаю, ты сейчас туго соображаешь. Но попробуй меня услышать. Будет лучше, если ты пойдёшь домой.

– Будет лучше, если ты пойдёшь на…

Договорить я не успел. Резкий удар справа опрокинул меня навзничь.

Словно желая оправдать свой поступок, он тихо проговорил:

– Я тебя предупреждал.

Поднявшись на ноги, я сказал:

– Жаль, никто не предупредил твою маму, что надо предохраняться.

– Да заткнись ты, придурок!

Он размахнулся и врезал мне по зубам, на сей раз врезал «прямым». Я снова «элегантно» опустился на пол. Рот наполнился солёной кровью.

Я сплюнул кровавую густую слизь и поднялся. Открыл было рот, чтобы опять сказать какую-нибудь обидную гадость, но снова был сбит с ног очередным ударом.

Словом, нехитрая такая игра: я встаю, он бьёт – я падаю. Каждый вполне добросовестно выполнял свою задачу.

Ворона я не осуждаю. Я вёл себя настолько отвратно, что сейчас одно лишь воспоминание о себе в том состоянии вызывает во мне омерзение.

Итак, я вставал – он бил – я падал. Не знаю, как долго бы это продолжалось, если б я наконец не потерял сознание.

Помню, перед тем как отключиться, я пьяно прохрипел:

– Не запыхался, пидор?

Как он меня не убил за это? Ума не приложу.

На следующий день болела голова и ныла челюсть. Под глазом образовался фиолетовый синяк.

Пил я умеренно. С пьянством пора было закругляться. Хорош.

Снижаем скорость.

Хотелось работать. Но, во-первых, я стараюсь не писать, когда пью. Принципиально. А во-вторых, я пробовал в молодости. Бесполезно. Ничего путного из-под пера не выходило. Поэтому с удовольствием повторяю за Грибоедовым:

«Когда в делах – я от веселий прячусь.Когда дурачиться – дурачусь.А смешивать два эти ремеслаЕсть тьма искусников – я не из их числа».

Были любители совмещать возлияния с литературой. Чарльз Буковски, например. Для работы ему просто необходимы были печатная машинка и бутылка виски. Минимум половина всех его рассказов написана под градусом. И ничего – читать можно.

Вот Эрнст Теодор Амадей Гофман – юрист по образованию и композитор по зову души – обрёл своё истинное призвание писателя и сказочника благодаря пьянству. По вечерам, после работы он шёл кутить в кабак. Ближе к полуночи навеселе приходил домой, к тихой, любящей и верной жене Михалине. Однако выпитое, разгорячив мозг, не давало уснуть, и Гофман усаживался за письменный стол, чтобы скоротать время сочинительством. В состоянии постоянного пьянства и бессонницы воображение Гофмана рисовало ему такие кошмарные истории, что ему самому становилось страшно. В таких случаях он будил жену, и Михалина – он ласково называл её Миша – садилась с вязанием рядом с ним. (Сейчас мало кого испугаешь его новеллами и сказками, скорее усыпишь, но тогда их жутковатый мистицизм пугал и завораживал.) Наутро, поспав лишь пару часов, он вновь отправлялся на службу в суд. Такой сумасшедший график жизни не смог бы вынести ни один организм. Гофмана разбил паралич. Противясь наползающей смерти, он последние месяцы жизни продолжал усиленно работать и надиктовал три великолепных рассказа. Он умер, когда ему едва исполнилось сорок шесть лет…

Вечером я нашёл в себе силы позвонить Лизе – справиться о книге.

Лиза, как я того и ожидал, меня огорчила:

– С книгой заминка. Но я всё решу.

– Что за заминка?

– Не волнуйся. Через пару дней книга выйдет.

– Значит, всё в порядке?

– Ничего не в порядке. Но я держу руку на пульсе.

– Так в чём заминка? Конкретно?

– Конкретно сказать не могу.

– Понятно, – солгал я, и мы попрощались.

Эта новость, само собой, не добавила оптимизма в моё настроение.

Потом позвонил Вася Солованов.

– Ты куда исчез?

– Да так… Забился в логово, зализываю раны…

– Пьёшь, что ли?

– Уже нет. Так… Слегонца… Потихоньку…

– А что случилось?

– Как тебе сказать… Сердечные дела дали осложнение на печень. Но уже всё! Финита, бля, комедия.

– Я чего звоню, – сказал Солованов. – Один чел хочет встретиться с тобой. У него есть идея для сценария.

– Васенька, у меня два десятка идей для сценария.

– А ещё у него шестьсот тысяч лишних денег. Он желает попробовать себя в качестве продюсера.