Чтение онлайн

Пришлось вернуться в реальность.

Пока я принимала ванну, отец занял угол самодельного стола закуской и бутылкой армянского коньяку. Мама нажарила гору отбивных, сгрузила их в эмалированную миску. Отец нарубил крупными кусками несколько видов местной копчености; и когда я вошла в кухню, пытался наскоро почистить сушеного сига, рыбу из озера Севан.

– А, дочура, садись, – он ногой пододвинул мне табуретку, – бери травку к мясу, мы тут с мамулей травку раскушали.

Зелень была такой свежести, что листики оттопыривались от стеблей и стояли, как влитые, как будто их только что сорвали с грядки.

– Надо собрать в пучок, – отец потянулся к вороху травы, – смотри, вот так. – Он выбрал несколько стебельков лука, веточку петрушки, укропа, кинзы и еще чего-то неизвестного мне, окунул все это в солонку и отправил в рот; при этом, захватил вилкой отбивную и, размахивая ей в такт какому-то своему внутреннему ритму, кивком головы указал мне на уже наполненную рюмку.

– Давай, за приезд!

– Папуля, – спохватилась мама, – пусть она поест.

– Кушай, дочура, – отец засуетился, – вот, возьми кусочек, это очень остро, но вкусно.

– Не суй ты ей эту гадость, пусть свежее мясо ест, – настаивала мать.

– Дочура, слушай мамулю, ешь свежее мясо, – радовался отец.

Я кивала головой на обе стороны, откусывала от десяти кусков, макала пучки травы в крупную соль, жевала все это вместе с рыбой сиг, которая водится только в озере Севан, и копченый суджюк, вкус которого терялся из-за количества специй, названия я не знаю до сих пор.

Отец держал рюмку на весу, ожидая, пока я прожую, я глотнула с риском подавиться, взяла свою рюмку, мы чокнулись, и я опрокинула в себя коньяк, не услышав ни вкуса, ни крепости.

– Это – настоящий, – отец говорил о коньяке. – Черчилль его очень уважал. Ему Сталин целый вагон коньяку подарил.

– Ну, разумеется, – я засмеялась, – аэропорт Шарля де Голя, коньяк Уинстона Черчилля; что еще?

Отец сразу плеснул мне вторую.

– Я спать пойду, а то уже не соображаю ничего, – призналась мама, – завтра поговорим, Она поднялась со своего места и сразу же распорядилась:

– Ты ее не мучай особенно, – это отцу, – А ты, – она обратилась ко мне, – Не слушай его, иди спать.

– Нет, мама, нормально, я не хочу, я не устала, – попыталась я успокоить ее.

– Галина, – вступил отец, – я завтра машину пришлю; вези Марию в город, купите там, все что надо, – он закряхтел и замялся, – а то она сегодня вышла в этой своей шубе…. Перед армянами неудобно. Я столько рассказывал…

– А ты поменьше рассказывай, – оборвала его мать. Потом окинула меня взглядом и произнесла:

– Одеть ее надо, действительно. Страсть Господня.

– Кстати, дочура, – отец озаботился, – ты тут одна не ходи никуда. Тут не принято, чтобы женщина одна, без мужа, или мужчины…

Мама ушла спать, а мы с отцом еще долго сидели за нашим экзотическим столом, похожим на строительные козлы и пили крепчайший в мире напиток, с французским названием. Отец шутил и напевал какой-то шансон, подражая Шарлю Азнавуру.

– Помнишь язык? – спросила я.

– Почти все забыл, нет практики. Теперь буду армянский учить. – Он развел руками. – Ну, как? Нравиться тебе здесь?

Я смотрела на него и видела, что ему очень нравиться; и поэтому должно нравиться нам – его близким.

– По первым ощущениям очень похоже на Алжир. – Мне хотелось одобрения; но для него не существовало прошлого:

– Совсем не похоже! Ерунда! Ты на это все внимания не обращай, это временно. Здесь знаешь, какие перспективы!

Утром я обнаружила в квартире лоджию, куда и бегала потихоньку, курить. На лоджии я приседала на корточки, чтобы не было видно с улицы. Я сделала несколько коротких затяжек, затушила окурок и затолкала в угол, не бросать же вниз, на головы людей.

Наша квартира была на втором этаже, а внизу, на первом располагался магазин. Я поднялась с корточек и выглянула. Под магазином собралось человек тридцать мужчин всех возрастов, они стояли маленькими группками, по несколько человек, изредка негромко переговаривались, и почти все курили. Дымки от сигарет не рассеивались в морозном воздухе, а зависали тонкими струйками, словно замерзали. Быстрые взгляды и все. «Наверное, ждут открытия, – подумала я»; почувствовала, как мороз пробрался под мой халат, и щиплет голые ноги, поежилась и вернулась в комнату.

За нами приехал высокий худой армянин. Отец подрядил его возить нас по магазинам. Армянин называл себя «потомственным греком» и очень серьезно относился к своим обязанностям. Он нас сопровождал.

Одевать меня пришлось полностью: от сапог до шапки; для этой цели мы посетили Ереван, Раздан, а так же все поселочки, которые встречались нам по дороге. Выяснилось, что у Георгия, так звали нашего грека, везде есть связи и многочисленные родственники, буквально во всех попадавшихся нам магазинчиках и кафе.

В Армении работают мужчины.

Мужчины приносили коробки и свертки; усаживали, ухаживали, спорили с мамой, ловили выражение моего лица и снова уносили и приносили. А над всем этим застывший молчаливый Георгий, как скала. Он подгонял машину к самому входу в магазин, первым выходил из нее и распахивал двери перед нами, ждал, пока мы проскользнем внутрь. Походил он при этом на нахохлившегося орла.

– Мам, чего он так за нами сморит? – Ереван все-таки столица, с претензией на Европейскую, – Посмотри, женщины спокойно ходят, как и везде.

– Да я и сама мучаюсь. Это из-за тебя, конечно. Тут истории всякие рассказывают, про то, как девок русских воруют. Врут, естественно. Сами эти девки и виноваты; такие есть дуры! – мама была категорична.

– Слушай, – не унималась я, – не могу отделаться от ощущения, что мы снова в Алжире. Помнишь, шофера, что возил нас в Оран, в школу? Он ведь тоже нас сопровождал.

Мама удивленно посмотрела на меня и закивала.

– У тебя тоже? А у меня с самого начала, как приехали; не могу отделаться от мысли, что это со мной уже было. Папуле сказала, он смеется, он же у нас мечтатель, в облаках витает.

За окнами машины плыла улица Комитаса.

Ереван был строгим, серовато-розовым: цвет туфа, камня из которого выстроено большинство домов.

Алжир вспоминался жарко-белым, по-восточному роскошным и нищим одновременно. Нет, не похожи.

Мы продолжили сравнивать арабского шофера с Георгием.

– Он по-русски не говорил, – смеялась мама.

Георгий стал оборачиваться на наш смех.

Через некоторое время наш грек расслабился, начал улыбаться и даже пригласил нас в кофейню.