Чтение онлайн

— Так когда это случилось? — спросил Евграф. Он уже сел за ноутбук, и длинные пальцы застыли над клавиатурой, готовые в любой миг начать печатать.

— Сегодняшней ночью, — ответила я, подходя ближе. — На меня напали, и дар раскрылся в тот момент, когда во мне желание сопротивляться достигло пика. Больше ничего не могу сказать, простите.

Опустив голову, я присела на стул. Надеюсь, наставник поймет, что воспоминания приносят мне боль, и не станет дальше выспрашивать. Но он ничего не понял.

— Ты можешь подробнее рассказать? Твоих слов недостаточно для отчета.

— Нет, не могу!

Не стоило так резко и громко отвечать наставнику. Подписав контракт, я пообещала во всем слушаться своего учителя и подчиняться ему. Повышенный тон в его адрес не входил в правила.

К счастью, он просто тяжело вздохнул и закрыл ноутбук.

— Ладно, напишем отчет тогда, когда эмоции стихнут, а воспоминания будут не такими свежими. — В тоне его голоса звучал сарказм. Его я пропустила мимо ушей, прощая неприятные нотки. Видимо, Евграф еще до сих пор злился на то, что его привычный распорядок дня был грубо нарушен.

Я тоже хотела бы не сидеть с ним на кухне, а морально готовиться к началу рабочего дня. Чем ближе к нему, тем сильнее вспыхивало волнение в груди, тем меньше мне верилось, что я решусь сама поцеловать Фила.

— Пошли в зал для медитаций.

Следующие несколько часов Евграф учил меня пробуждать дар, затем ставить на него блок. У меня ничего не получалось. Я всегда все схватывала на лету, быстро всему училась, но сейчас мой мозг отказывался понимать слова наставника.

— Вспомни ощущение пробуждения дара. Теперь заставь свое тело заново испытать его. После чего прочувствуй объем своей грудной клетки, ощути ее крепость. Запомни, что без твоего желания он не вырвется за ее пределы.

Дар пробуждать у меня выходило, но тот момент, когда на него ставится блок, я постоянно упускала, давая энергии протечь по венам. Приходилось садиться на пол и насильно вводить тело в медитацию, чтобы успокоиться.

Зато теперь, закрывая глаза, я видела эти чудные красные ленты. Евграф запретил к ним прикасаться, разрешил лишь наблюдать. Они парили в невесомости, но были туго натянуты, скрывая свои концы в стенах. Любопытство боролось со звучащим в голове приказом — соблазн прикоснуться был слишком велик. Не удержавшись, я послала на одну ленту слабый поток воздуха, отчего она подлетела вверх, словно перышко.

Мне повезло — Евграф ничего не заметил, ведь, конечно, эти ленты видела на данный момент только я.

После еще нескольких неудачных попыток поставить блок на дар, я попросила перерыв. Силы мои уже иссякли.

— Евграф Бенедиктович, вы обещали рассказать о горожанах и охотниках.

Он опустился напротив меня в позу полулотоса. С его лица еще не ушла злость, а я своими неудачами, ясное дело, добавляла ему морщин. Но когда наставник начал свой рассказ, его лицо разгладилось.

— Сотни лет назад ресемиторы решили собраться со всей земли и построить такой город, о котором никто не будет знать и где они будут в безопасности. Со временем так повелось, что даже следующему поколению после построения города ресемиторы не говорили его местонахождение. Сейчас лишь верхушка власти и их преданные слуги знают, где находится Апексориум. Несмотря на это, горожане, работа которых требует командировок, могут спокойно выезжать за пределы города и возвращаться в него с помощью специальной черной кареты, которую возят глухонемые слуги. Никто, кроме них, не знает ее путь, так как внутрь можно попасть лишь после дозы снотворного.

От удивления мой рот слегка раскрылся. Я превратилась слух, боясь что-то пропустить.

— Из Апексориума невозможно уйти другим путем. Все, кто пытались сбежать, были похоронены в каменных лабиринтах. Всегда находились недовольные. Одних не устраивал отрез от мира, других — строгие правила, третьих — еще что-то. Они не ценили финансовое благополучие, безопасность и порядок. Они стремились к свободе, не понимая, что свобода — это опасность и гибель. Лагери построены по похожему принципу, но они разбросаны по миру и ни для кого не секрет, где они находятся. Да и в секретности уже нет надобности. Охотники боятся сразу нападать на лагерь, а с горожанами было заключено перемирие. Битвы за новичков, которые вспыхивали прямо посреди бела дня в городах, прекратились. Сейчас, как ты знаешь, побеждает тот, кто первым приехал, а не тот, кто выжил.

Прекратились? Видимо, Евграф не в курсе происшествий последних дней. Командир удержал информацию, и она, к счастью, не обросла слухами и не распространилась по лагерю.

— Охотники же делают по-другому. Они какими-то своими методами ищут новичков и, запугивая их оружием, заставляют работать на себя. Охотниками становятся обычные люди, которые узнали о существовании ресемиторов и считают себя достаточно сильными и смелыми, чтобы подчинить себе человека со сверхспособностями. И мы, и горожане отлавливают их и сажают в тюрьмы или переманивают на свою сторону. В лагерях тюрем нет, поэтому пойманных охотников отправляют в Апексориум. Ты уже должна была понять основную разницу между горожанами и нами. У них хорошо согласованная цивилизация, похожа на государство, когда лагери — это просто места, где ресемиторы выживают, трудясь днем на человеческих работах, а ночью возвращаясь в свою норку. Это нескольким десяткам, как и тебе, везет работать агентами или ищейками, когда остальные получают обычные зарплаты. Горожане же все работают на правительство, выполняя различные поручения по изменению реальности, снов, воспоминаний. У горожан всегда уйма денег.

Уйма денег? Теперь можно понять, откуда у Фила столь шикарный особняк. Но как же хотелось верить в то, что он действительно просто занимается бизнесом.

— У них даже есть специальная школа, где новеньких обучают владению даром. Как видишь, наш Командир тоже решил создать что-то подобное. Поэтому старайся и хорошо учись, чтобы твой прогресс он смог представить на конференции и получить спонсорство от Командиров других лагерей на постройку школы в нашем лагере.

Эти слова для меня были больнее оскорбления. Я стараюсь изо всех сил, я делаю небольшие успехи, но только поднимаюсь на ступеньку выше, как понимаю: еще выше подняться будет еще сложнее.

— Я приду домой и буду пытаться сама поставить блок.

— Нет, дома делать это слишком опасно. Пробудившийся дар туманит рассудок, и ты можешь разрушить свою квартиру.

Вспомнив, как у меня с легкостью получилось вырвать унитаз с корнями и водрузить его на стиральную машину, я прикусила губу.

— Лучше постарайся лишний раз не злиться до следующего нашего занятия.

— Постараюсь.

После разговора, я еще несколько раз под руководством Евграфа попробовала ставить блок, но успех не пришел. Будто губка, я впитывала каждое слово наставника и старалась сохранить надежду, что в конце концов все получится. Но надежда так легко тонула в волне отчаяния после каждой неудачи.

Даже по пути домой я прокручивала инструкции в голове, совершенно забыв о волнении, что преследовало меня шестью часами ранее. Только прийдя домой, я замерла перед циферблатом часов. Пять вечера. Мне пора в бар.

Я надела блузку и короткую юбку, которые за последние дни стали моей формой официантки. Рука остановилась, когда я потянулась к блеску для губ. Может ограничиться ягодным бальзамом? От мысли о поцелуе по телу пронеслась горячая дрожь.

Не смогу. Я и не заметила, где растеряла всю смелость. Фил точно увидит мое волнение и выставит за дверь сразу, как я переступлю порог бара.

Я вспомнила его слова: «Знаешь, как бороться с волнением? Никак. Просто делай вид, что не волнуешься. Веди себя уверенно — и все пройдет». Я распрямила грудь, подняла повыше подбородок, растянула губы в улыбке — и ощутила, как мне стало немного легче. Я справлюсь. Главное, держать спину ровно и прятать дрожь за улыбкой.

Возвратив себе хотя бы половину той уверенности, с которой я приняла утром решение поцеловать Фила, я направилась в бар. Но перед массивной деревянной дверью замялась, потерялась в сомнениях. Не написано ли на моем лице то, что я собираюсь сделать? Достаточно ли непринужденно выгляжу? Не будет ли мой голос звучать тихо и растерянно?