Чтение онлайн

– Что произошло? – настороженно спросил достопочтенный Патрик Бронте.

– Ничего особенного, – ответила Шарлотта. – Мистер Тейлор сделал мне предложение.

– Надеюсь, ты не… – повысив тон, изрек ее отец. – Прости, детка, – добавил он, спохватившись. – И что ты ответила?

– Успокойтесь, отец, – мягко проговорила Шарлотта. – Разумеется, я ему отказала.

– Хорошо, – произнес пастор как можно сдержаннее. Однако по всему было видно, что ответ дочери доставил ему огромное облегчение.

Шарлотта печально улыбнулась:

– Дорогой отец, смею вас заверить, о чем я думаю меньше всего, так это о замужестве. Я отнюдь не молода, и в свои тридцать пять лет при нашем финансовом положении, не говоря уже о полном отсутствии притязаний на красоту и тому подобное, едва ли могу рассчитывать на нечто большее в личной жизни, чем то, что имею на сегодняшний день.

– Очень хорошо, – убежденно повторил достопочтенный Патрик Бронте.

– Кроме того, – добавила Шарлотта, – сейчас меня занимает более важное дело, чем романтические свидания у калитки. Я задумала новый роман.

– Вот как? – мистер Бронте одобрительно кивнул. – Что ж, удачи тебе, дорогая.

– Спасибо, отец, – ответила Шарлотта. – Желаю вам доброго вечера.

Пасторская дочь испросила у отца благословения и, получив его, направилась к себе в комнату, отчаянно размышляя, поспешила ли бы она ответить отказом на предложение руки и сердца, окажись на месте незадачливого мистера Тейлора мистер Смит?

Несмотря на все отчаянные попытки Шарлотты изгнать из своих мыслей мужественный и благородный образ Джорджа Смита, ей все еще не вполне удалось победить в себе нежную склонность к этому обаятельному молодому джентльмену. «Неужели это, казавшееся поначалу мимолетным, увлечение на самом деле настолько серьезно? – спрашивала себя немало обескураженная пасторская дочь. – Быть может, я действительно влюблена в мистера Смита? В таком случае, как объяснить то чувство, которое я некогда испытывала… да нет же, все еще продолжаю испытывать к моему глубокоуважаемому Учителю – месье Эгеру?!»

Воспоминание о месье Эгере мгновенно окатило Шарлотту бурным всплеском благодатнейшей теплоты, стремительно охватившей все ее существо. Но, вместе с тем, та же светлая мысль об Учителе привела впечатлительную Шарлотту Бронте в полный тупик. Она с внезапным ужасом осознала, что совсем запуталась в своих чувствах. «Быть может, моя драгоценнейшая Энни была права, выказав в нашем последнем разговоре толику сомнения относительно подлинности моей любви к месье Эгеру? Или же я слишком поспешила в своих выводах теперь, полагая, что мое обычное дружеское расположение к мистеру Смиту переросло в нечто большее?»

Шарлотта, нервно расхаживавшая при этих сумбурных размышлениях по комнате взад-вперед, внезапно остановилась, озаренная мимолетной догадкою, которая, однако, пока что не была оправданна и неминуемо провоцировала вопрос: – «А, может быть – и то и другое? Возможно ли, что истинная Любовь еще попросту не успела поселиться в моем бренном сердце? А то, что я испытываю к месье Эгеру и к мистеру Смиту, – всего лишь видимость настоящего чувства, на деле же это дань глубокого уважения и преклонения перед их благородными добродетелями? Но… если это и в самом деле так, – продолжала свои отчаянные раздумья пасторская дочь, – если мое сердце все еще свободно от пленительных, но коварных сетей Амура… то, стало быть, и роковые чары проклятия Лонгсборна мне пока что не грозят!»

И все же Шарлотта Бронте не была убеждена вполне в том, что амурные стрелы не тронули ее сердца. Она задумала учинить себе проверку весьма эксцентричным способом: попытаться освободиться от тайных помыслов о месье Эгере и мистере Смите, воплотив их благородные образы в своем новом творении. Так, высокий, нетронутый скверной разум и восхитительное мужество первого из них нашли свое отражение в образе чуткого, умудренного опытом прожитых лет, хотя и не лишенного своеобразных странностей, заморского господина Поля Эманюэля; неиссякаемый же тонус жизни и блистательное обаяние второго были присуждены юному англичанину по имени Джон Грэм Бреттон.

К немалому удивлению самой Шарлотты, этот оригинальный план возымел свое действие. В процессе работы над новым романом к пасторской дочери постепенно пришло ощущение покоя, вытеснившее в конце концов даже малейшие намеки на любовные помыслы из ее сознания. Разум ее был трезв, сердце свободно.

Теперь Шарлотта могла общаться с мистером Смитом совершенно естественно, не испытывая ни малейшего смущения. Она без колебаний приняла очередное приглашение в Лондон, исходившее от почтенной матушки сего милейшего молодого господина и с удовольствием провела время за посещением роскошных литературных вечеров в салоне мистера Теккерея и осмотром городских достопримечательностей.

Одним из самых ярких впечатлений этого визита стало для Шарлотты посещение френолога4 – доктора Дж. П. Броуна, к которому она отправилась вместе с мистером Смитом по его настоянию, скрывшись под именами мистера и миссис Фрейзер.

Внимательно изучив очертания и форму черепа Шарлотты, доктор Броун сделал заключение, что она владеет «неплохим даром слова», может «выражать свои эмоции ясно, сильно и точно» и «наделена обостренным чувством прекрасного и идеального».

Бурная деятельная стихия блистательной столицы и общество дорогих друзей вернули Шарлотте Бронте некогда утраченную способность радоваться жизни.

Глава 21. Пророческий сон Патрика Бронте

По возвращении в Гаворт Шарлотта всецело погрузилась в работу над новым романом. Дни напролет проводила она в своей комнате, задумчиво склонившись над письменным столом и быстро занося на бумагу свои заветные мысли, ежеминутно складывающиеся в абзацы, ежечасно – в главы:

«<…>Знак будущей жизни нам дается. Кровью и огнем, когда надобно, начертан бывает этот знак. В крови и огне мы его постигаем. Кровью и огнем окрашивается наш опыт. Страдалец, не лишайся чувств от ужаса при виде огня и крови. Усталый путник, препояшь свои чресла; гляди вверх, ступай вперед. Паломники и скорбящие, идите рядом и дружно. Темный пролег для многих путь посреди житейской пустыни; да будет поступь наша тверда, да будет наш крест нашим знамением. Посох наш – обетования того, чье «слово право и дела верны», упованье наше – промысел того, кто «благоволением, как щитом, венчает нас», обитель наша – на лоне его, чья «милость до небес и истина до облаков» и высшая наша награда – царствие небесное, вечное и бесконечное. Претерпим же все, что отпущено; снесем все тяготы, как честные солдаты; пройдем до конца наш путь, и да не иссякнет в нас вера, ибо нам уготована участь славнейшая, нежели участь победителей: «Но не ты ли издревле господь бог мой, Святый мой? Мы не умрем»<…>»5.

Шарлотта подняла от бумаги застланный слезами взор. Ее вновь и вновь охватывала горячая тоска по тем, кто еще недавно был так близко, и кого столь отчаянно недоставало ей теперь.

Когда-то ей уже доводилось ощутить на себе поистине невыносимое бремя одиночества. Это случилось много лет назад, когда она вторично оказалась в брюссельском пансионе, куда она на этот раз прибыла уже в качестве учительницы. Во время Les grandes vacances6, когда все остальные преподаватели и ученицы разъехались кто по домам, кто на курорт, Шарлотта осталась в пансионе практически в полном одиночестве, если не считать поварихи и мадемуазель Бланш – одной из наставниц, которая была Шарлотте особенно неприятна. Шарлотта около пяти недель пробыла совсем одна в чужом городе без всякого общества. Как остро недоставало ей тогда ее любимых сестер! Как горячо тосковала она по родным и близким людям!

Тогда, не выдержав бремени одиночества, Шарлотта тяжело заболела и слегла. Немного оклемавшись, она стала часто без всякой цели бродить по городу. Когда ее отчаяние достигло своего предела, Шарлотта, проходя мимо католического собора святой Гудулы, поддалась своему безрассудному порыву и вошла внутрь. Это было неслыханным поступком для дочери англиканского пастора, воспитанной в протестантской вере. Но уже верхом безумства стало то, что последовало далее. Обезумевшая от невыразимой тоски и одиночества, Шарлотта решилась исповедоваться у католического священника! Она сама была настолько ошеломлена своим поступком, что, возвратившись в пансион, подробно описала это необычайное происшествие в письме к своей сестре Эмили.