Чтение онлайн

– Откуда вы знаете?

– Помилуйте, так это же сон. Во сне все возможно. Хотите, рядом с Петербургом я создам для вас город Эммаус? Неплохо звучит?

– Спасибо тебе, странный мой сон... Мне нравится этот мужчина и нравится его голос. Как хорошо влюбляться во сне, но я все-таки обязана спать, если я не хочу свихнуться, - сказала вслух себе Эмма.

– Интересно слышать ваше признание, миледи, должен заметить. Я не посмею далее нарушать ваш покой, однако, если позволите -последнее...

Он достал из раструба перчатки обрывок бумаги, карандаш и что-то написал быстро. Протянул Эмме.

Ночью Эмма металась и бредила, толком не зная, что ей чудится, а чтонет. Ей виделся впалощекий бородатый Линкольн в окружении похожих на него офицеров. Главное, ей виделся сам Арпед. Она сидела с ним верхом, млея и

наслаждаясь запахом его трубочного табака, теплом его груди на своей спине; его крепкие ноги следовали изгибам ее ног. Они вместе гарцевали на коне по пустынным улицам Нью-Джерсийских городков, и на каждой площади, где стоял монумент американским ветеранам, каждый солдатик позеленевшей бронзы, каждый увековеченный воин, неважно какой из войн, вдруг оживал, отдавал честь Арпеду и ей. В некоторых местах ветераны даже сбегали с пьедестала; собирались в отряд, маршировали какое-то время вслед за ними, распевали гимны... Арпед тоже подпевал - 'янки-дудль-кам-ту-таун-марчин-он-де-пони...' ,крутил над головой своей драгунской саблей и щекотно смеялся прямо в Эммину шею.

Утром Эмма проснулась, как ни в чем не бывало, отлично выспавшаяся, бодрая исчастливая. В кармане своего халата она нашла обрывок желтой газеты Армии Юнионистов. Угольным росчерком на ней значилось:

– Не пугайтесь судьбы. Авг. 24 жду в Вирджинии. Ваш Арпед.

Там же был набросок маршрута в г.Эммаус на побережье Атлантики, недалеко от Ричмонда и соседнего с ним города Петербурга.

Кончалось лето. Двадцать третьего августа мы неслись с Эммой на моем Додже вниз по карте, на юг. Горячий, как медузное желе, воздух, дрожал перед глазами над гудроном забитой траффиком девяносто пятой дороги. Август- самое время для отпусков.
– Почему бы не поехать, не посмотреть южные штаты, давно уже подкатывалась ко мне Эмма.
– В крайнем случае, можно завернуть позагорать на Вирджинию Бич.
– Я не пытался спорить с Эммой, переубеждать ее. Все эти недели до конца августа она была невероятно возбужденной, до самого момента, когда Бобби, наконец, великодушно согласился провести несколько дней у родственников. И мы отправились.

По дороге Эмма спрашивала меня, верю ли я в приведения, в особенности в сигналы с того света; и сама же отвечала, не дожидаясь моего мнения, что в описанные явления мертвецов не очень-то верит, пока научно их не докажут, не исключат вероятность ловких фокусов и иллюзионизма. Что в ангелов-хранителей она немножечко верит и верит абсолютно в злой глаз; что больше всего она верит в намеренное злодейство; что вообще, она немало напугана нашими последними домашними событиями; что от природы она - человек храбрый, но ей немного страшновато, вот и все...

Не без труда я вклинился в паузу ее речи с предложением остановиться. Мы съехали с хайвея к ресторации Ховарда Джонсона, где заодно заправились бензином. И снова, уже в сумерках, замелькали штатные дорожные щиты с указанием развилок, с рекламой бизнесов придорожного сервиса, с предупреждениями - сколько миль предстоит ехать до следующей зоны отдыха или бензоколонки.

Уже в Вирджинии, в темноте мы проскочили свой съезд, сделали разворот, снова нашли развилку и остановились, чтобы размять ноги.

Нарастающим шорохом в качающихся лучах фар проскакивали редкие автомобили. Душно пахло асфальтом и полевыми цветами; губы уже солонил ветер недалекой Атлантики. Цепочкой стояли южные, длинноиглые сосны; придорожные кусты поблескивали плотными глянцевыми листьями. В казавшихся вечностью паузах наваливалась черная влажная ночь с крупными звездами над пустым широким хайвеем.

Эмма закинула голову, глядя на дымное, вращающееся над нами звездное небо: - Я вижу эту сеть, что вяжет сама себя. Я вижу, ты слышишь, Маврик?

Местная дорога, точно как на данной нам схеме, сама собой вывела нас к гостинице "Божий Приют". 'Имеются вакансии' - значилось на ее газосветной рекламе из гнутых стеклянных трубок. Мы зашли внутрь.

В креслах сидели несколько недавних приезжих, вроде нас, ждали администратора. Мне сказали, что гостиницу держат два брата-евангелиста, и на этой неделе командует младший - Бастер Джуниор.

Внутри гостиницы мебель была обита розовым плюшем, обшитым по краям витым шелковым канатом с кистями. Крупноформатные мореного дуба прилавки и столы тускло блестели, тщательно промазанные минеральным маслом. Было сумрачно и сыровато, когда мы шли по изъеденным дощатым ступеням в свои номера. Пахло чем-то слащавым и тошнотворным.

– Не обстановка, а театральный реквизит, - заметила мне Эмма.

– Как за сценой в каком-нибудь провинциальном театре Драмы и Комедии. Разобравшись с формальностями, мы спустились в ресторан в первом этаже; вышли на террасу - туда, где толпились люди и плескались голоса.

Дамы были в широких светлых платьях с буфами и кринолинами, обмахивались веерами. Мужчины - в клетчатых брюках и белых сорочках. Кто с галстуком-бабочкой, кто в рубашке апаш по причине довольно спертого воздуха и жары, будто перед дождем. Не было ни кондиционера, ни даже вентилятора. Назойливая мошкара отчаянно ударялась в оконные сетки.

– ...Послушаем теперь господина из Петербурга; он прояснит нам диспозицию на завтра, - воскликнула стоящая у рояля крупная дама.
– Затем, кто хочет продолжать играть в вист, можете оставаться - кому, как угодно. Мы с Милтоном, еще пять минут и готовы ретироваться...

– Где мы с тобой очутились? Что тут за Гоголь с Салтыковым-Щедриным?

– Нечему удивляться. Ты сама видела на рисунке Арпеда - Эммаус - это за углом от Петербурга, который, в свою очередь, в получасе езды от Ричмонда их здешней столицы. Вполне в американском вкусе называть свои заштатные захолустья Римами, Берлинами, Стокгольмами... Сколько здесь Петербургов?

Эмма потянула меня за рукав в коридор, подальше от благородного собрания, сказала: - Вот-вот появится господин городничий и выскочат Добчинский с Бобчинским...

– Сейчас же , из-за этого дерева, - добавил я.

– Из-за какого дерева, почему?

– Так Гоголь любил выражаться, по утверждению Вересаева:

– 'Сейчас, глядите, из-за этого дерева выпрыгнут гусельники...'

– Конечно, это - моя профессия... что-то припоминаю... Там же, что Гоголь мог восхищаться, скажем, своими новыми штиблетами. Любил хорошую обувь, держал перед глазами на тумбочке у кровати - алиллуйничал,

– Ах, мои верные башмаки! Совершенно тем же, кстати, одиозным тоном, как и про Русь, птицу-тройку. Помните наши школьные зубрения?

Мы отправились с Эммой попетлять перед сном по городскому центру странного города, которого мы еще не смогли обнаружить на карте. Что может быть загадочнее, чем так оказаться в незнакомой местности, тем более в ночи, как это было с нами, когда все делается стократ таинственнее и ты, как ребенок, приготовился к чудесам.

По углам -стоят пузатые бочки под железными обручами. Неярко светятся фонари, типа каретных, то ли специально изготовленные в старомодном стиле, то ли, что было вполне вероятно, переделанные из угольных или газовых на электрические. Блестит после дождя торцевая мостовая из кирпичей, уложенных зигзагом, в паркетную елочку. Хрустят под ногами раздавленные ракушки. Дома колониальной застройки Новой Англии, в своей дощатой обшивке похожи на старые корабли и шхуны. Даже под навесами террас кое-где покоятся щербатые перевернутые лодки. Всюду преобладет голубая окраска, возможно, изначально бывшая синей, но теперь, выбеленная временем и сильно облупленная.