Чтение онлайн

Но дома он вел себя как медведь. Рычал на бедную Эльсбет до тех пор, пока ее лицо не становилось таким же суровым и грубым, как и красные от дубления кожи руки в засученных рукавах. Он ненавидел вонь дубленой кожи, она преследовала его, даже еда пахла кожей и нищетой. Ненавидел бесконечное хныканье маленького Филиппа, его запуганный вид, брюзжание Эльсбет, что он не заботится о ребенке. Он возненавидел и долгие душеспасительные разговоры своих друзей гуманистов, раньше приводившие его в восторг. Частично он даже винил их в своем унынии, в том, что они своей заумной болтовней об испорченности клира и очищении церкви затеяли всю эту кутерьму. Посмотреть только, куда завели их идеи! И ведь как запаниковали гуманисты, даже самые решительные реформаторы, от бешеного восторга, в который привели чернь их изящные формулировки. Даже брат Лютер метал с виттенбергской кафедры громы и молнии в тщетной попытке остановить головорезов, разрушающих цивилизацию.

Вдруг Ганс Гольбейн возненавидел глупые и умные лица гуманистов. Присвоенные ими латинские имена казались ему такими претенциозными. Под их влиянием его брат Прози переименовал себя в Амброзия. Ганс не был о себе такого высокого мнения и в нынешнем мрачном настроении категорически отказывался от латинизированного имени, которым они настойчиво продолжали его называть, — Олпей. Если уж они так безнадежны и им непременно нужно придумать что-нибудь классическое, то пусть назовут его, как Альбрехта Дюрера, Апеллесом. Только о таком имени мог мечтать художник. Величайший античный мастер, придворный живописец Филиппа Македонского, знаменитый портретист. И, сидя с ними в кабаке, он в гремящей тишине опрокидывал одну кружку за другой, ненавидя тонкое издевательство желчного Микония: «Бедный влюбленный Олпей топит свое горе в пиве».

И не стало работы, почти никакой. Теперь, когда кругом кипела ненависть, когда все могло измениться за один час, когда крестьянские восстания в деревнях открыли дорогу иконоборцам и те толпами хлынули на городские улицы, бросая камни в окна, сжигая религиозные картины и вдребезги разбивая статуи, состоятельные люди не очень-то хотели выставлять напоказ свое богатство, заказывая фрески. И конечно, не было новой работы в церквях, чьи стены оголились и их замазали белой штукатуркой. Кругом закрывались мастерские художников. А за единичные заказы — жалкие книжные гравюры или вывески для постоялых дворов — приходилось бороться, и в жесткой конкурентной борьбе Гольбейн подошел к черте, казавшейся ему пределом.

А какие надежды кружили ему голову! Но три года назад все планеты сошлись в созвездии Рыб и наступила эра хаоса и разрушения. Это случилось, когда Магдалина не вылезала из его мастерской, с готовностью драпируя свои обнаженные формы каким-нибудь клочком бархата или шелка для позирования. Когда было достаточно работы и он мог объяснить, зачем содержит натурщицу. Когда он просто не мог справиться со всеми заказами. Когда иллюстрировал Новый Завет в переводе Лютера на немецкий, который издавали Адам Петри и Томас Вольф, а от последнего, самого обаятельного в Базеле человека, озорного невысокого блондина с огромными зубами, сверкающими глазами и темным родимым пятном на щеке, помимо ухмылок и благодарности за то, что художник его лучшее издание сделал еще удачнее, Гольбейн получил и дополнительные деньги. На них он накупил Магдалине платьев, и еще осталось Эльсбет на хозяйство. Что ж, по крайней мере он выполнил хорошие работы.

Гольбейн толком не читал раньше Новый Завет (латынь он знал не очень хорошо; за это его особенно высмеивал кружок гуманистов, собиравшийся у издателя Иоганна Фробена). И он рисовал на пределе. Он впервые мог передать божественную правду, действительно, как он теперь знал, заключенную в Библии, не прибегая к помощи священников или проповедников, рассказывавших ему, как они ее понимают. Он почувствовал себя просвеченным, очистившимся, преображенным правдой.

Когда начались беспорядки, Ганс Гольбейн благоденствовал дольше остальных — он работал над заказом на фрески для ратуши. Но бюргеры испугались смелых рисунков, выполненных им для последней стены, — лицемерные, хотя и почтенные иудеи отшатываются от Христа, который, указывая на блудницу, предупреждает их: «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень». И лицемерные, хотя и почтенные, бюргеры разорвали с ним контракт. Они предпочли голые стены сомнениям в их искренности. И деньги кончились.

Последней соломинкой оставались гравюры к «Пляске Смерти». Сорок одна [5] . Они потребовали от него полной отдачи. Он начал работать над ними после смерти отца. Это была единственная возможность сказать правду о дне сегодняшнем, как он ее понимал, на материале, выбранном им самим, без всяких патронов. Два года труда. В отличных гравюрах по дереву он и резчик Ганс Лютцельбергер безжалостно высмеяли все слабости и прегрешения нынешних испорченных священников и их одураченных последователей — влиятельных и благочестивых. Все они в момент встречи со Смертью оказываются тщеславными мошенниками. Коронующий императора и размахивающий лицемерной буллой папа окружен демонами. Смерть приходит к судье, берущему взятку у богача, на что скорбно смотрит бедняк. Смерть приходит к монаху: монах всегда должен быть готов к смерти, но он, прихватив свой толстый кошель, пытается удрать от нее. Никто бы не издал его гравюры. Курия испугалась. Эразм уговаривал их не выпускать огненные памфлеты, и они — слишком поздно — прислушались к его совету. А прошлым летом Ганс Лютцельбергер умер. Банкротом. Кредиторы как вороны слетелись на его добро. Печатные формы «Пляски Смерти» захватил лионский издатель, запер их на складе, и Ганс Гольбейн не получил за них ни гроша.

— Уезжайте, — флегматично посоветовал Эразм. — Устройте себе Wanderjahr [6] . Поезжайте где потише, где нет всех этих беспорядков. Научитесь чему-нибудь новому, найдите новых благодетелей. Пусть из ваших работ уйдет душевная боль.

Только что после трех лет пребывания в Лувене ученый вернулся в Базель — еще относительно цивилизованный и свободомыслящий город. Лувен стал для него пугающе католическим. Но он начинал опасаться, что Базель бросится в другую крайность. Эразм всегда путешествовал. Хотя ведь он знаменит. Для него везде открыты двери, и каждая сторона упрашивала его остаться и поддержать ее религию или политику. Он легко соглашался.

Ганс Гольбейн перебил старого голландца, не дав договорить его любимую максиму (проживай каждый день так, как будто он твой последний; учись так, как будто собираешься жить вечно), и резко спросил:

— Как же я поеду? И куда?

Дорога Ганса Гольбейна не пугала. Они с Прози перебрались в Базель еще молодыми, когда их отец обанкротился в Аугсбурге, а дядя Зигмунд, старый скряга, затребовал тридцать четыре жалких флорина. Ганс смело брался за все заказы — писал фрески и декорировал часовни, чего он толком никогда раньше не делал и, конечно, не имел большого опыта. Но справился. Ему поверили. А выслушивать похвалы всегда приятно. Все до единого клиенты оставались довольны его работой. Инструменты убирались в небольшой ящик, и он был готов ко всему. Изучая картины южан, он побывал в Италии, Франции — и ничего, вернулся живым и здоровым. Ему нужен лишь практический совет.

— Поезжайте к Эгидию в Антверпен, — не раздумывая сказал Эразм. — Он познакомит вас с Квентином Массисом, который когда-то писал нас обоих. Квентин — талантливый человек, он сумеет помочь. Или к Мору в Лондон. Он выведет вас на заказчиков. В Англии пруд пруди богатых.

Ганс Гольбейн взял деньги, одолженные ему Эразмом, и, не опечалившись ни на секунду, попрощался с Эльсбет, детьми, вонью дубильной мастерской. Эльсбет опять беременна, но она, несомненно, справится. У нее есть дело, оно ее поддержит, а деньги он заработает и перешлет ей. Он немного стыдился своего чувства к более молодой и красивой женщине и хотел сбежать от неприятной правды о своей непорядочности и не видеть все время в глазах Эльсбет обреченность и укор. Он отправился в путь — ехал на повозке, шел пешком, медленно. Питер Гиллес (Ганс Гольбейн отказывался называть его Эгидием) не очень-то помог ему в Антверпене. Но художнику повезло — он сумел быстро получить легкий заказ у архиепископа Уорема. Несомненно, судьба вела его прямо в Лондон. Все случилось так, как и говорил Эразм. Может быть, на лондонских улицах холодно и слякотно, зато спокойно и у людей много денег. О Магдалине он вспомнил за несколько месяцев всего пару раз.

И сейчас, глядя на столь не похожую на нее английскую девушку, он смутился, почувствовав захлестнувшую его волну липких воспоминаний. Длинноносая Мег Джиггз, чьи темно-синие глаза на бледном лице светились умом, слегка наклонилась вперед, пытаясь увлечь его беседой и явно думая, как доступнее объясниться с этим иностранцем, медленно понимавшим ее язык, а с латынью вообще почти незнакомым.

— Вы не считаете, — говорила Мег медленно, четко и серьезно, то и дело механически откидывая спутавшиеся локоны черных волос, выбивающиеся из-под чепца (Гольбейн решил, что она не считает себя красавицей, а ведь могла бы быть неотразимой, если бы хоть чуть-чуть постаралась), — тщеславием… заказывать такие портреты?

За обедом Николас Кратцер, состоявший в Англии на должности астронома, сразу предупредил его, возбужденно прошептав на ухо по-немецки: «Они заведут с вами беседы о философии. Но ради Бога, не пускайтесь ни в какие серьезные разговоры. Прежде нам с вами нужно как следует поговорить — я должен объяснить вам, в чем тут дело. Здесь все не так, как кажется. Любое неосторожное слово может навлечь на вас неприятности». Его слова звучали угрожающе, но Ганс Гольбейн, обезоруженный серьезностью в лице и голосе Мег Джиггз, когда она задала ему свой не девичий вопрос, забыл об опасности и просто рассмеялся.