Чтение онлайн

Отец не сводил с меня глаз, и постепенно к нему вернулась знакомая шутливая игривость, с какой он обычно смотрел на мир. Уже более будничным тоном он сказал:

— Я понимаю, ты тоже дитя нового мира, Мег. И знаю, — он поднял руку, не дав мне возразить, — что такой тебя сделало образование, которое дал вам я. Ты, вероятно, считаешь меня старомодным стариком. Может, так оно и есть. Может, я действительно старомоден.

Он неуверенно улыбнулся. А меня вдруг осенило: этот человек просто не может совершить жестокость. Джон прав. Я сделала поспешные выводы и только зря месяцами изводила себя мыслями о том, что душу отца окутала тьма. На самом деле я просто не знала, с какой целью он поселил узника в нашей сторожке. И сейчас, после столь откровенного разговора, мне стало совершенно ясно отец слишком разумен для того, чтобы превратиться в фанатика. Это откровение принесло такое облегчение, что я онемела. Сколько же мы так стояли? Нас освещала свеча, с картины взирали Христос и Магдалина, а мы смотрели друг на друга почти как влюбленные.

— Ты помолишься со мной, Мег? — нежно спросил он, убирая руку. — Поблагодарим за спасение Маргариты?

У меня ком стал в горле. Я кивнула, и мы опустились на колени. Пытаясь не смотреть на кнуты за дверью, я вместе с ним молилась, чтобы мы все верили в одно и жили в мире друге другом и с Богом. Проговаривая латинские слова, которые христиане произносили вот уже больше тысячи лет, я с ностальгическим чувством пыталась представить себе детство отца в Лондоне — городе, все еще остававшемся молитвой о Божьей милости в камне и дереве, где даже прогулка по отходящим от собора Святого Павла улицам, имеющим священные названия — Аве-Мария, Патерностер, — укрепляла веру. Я не сомневалась — семейный портрет мастера Ганса тоже Божье дело, молитва, но только в новой форме, сотворенной в наши более благополучные времена. Я была благодарна, что отец приоткрыл мне, как он видит Бога, как он пытается вернуть утраченную детскую невинность. Я восприняла это как еще одно доказательство тому, что мой Бог улыбается мне и руководит мной. Конечно, я мечтала о еще большей доверительности, но так близко приемный отец еще никогда не подпускал меня к себе.

— Что скажет отец? — прошептала я, глядя на пятна солнечного света.

Джон вытянул мою руку и очень медленно провел по ней пальцем сверху вниз. Я вздрогнула и закрыла глаза, следя за движением от плеча к запястью и ладони.

— Он все знает, — пробормотал Джон. Его пальцы добрались до моих, он поднял мою руку, нежно поцеловал выемку между большим и указательными пальцами и негромко засмеялся. — Конечно. И ты знаешь, что он знает, Мег.

Самое смешное, я действительно знала. Все стало так просто, когда мы очнулись. Это случилось на следующий день, когда мы возвращались из деревни, где никто больше не заболел. Он повел меня в тенистую рощицу, и я, ни о чем не спрашивая, пошла за ним. Мне было так радостно от звуков монотонно жужжащих насекомых и золотых бликов солнца на речной воде, я шла как во сне. С каждой секундой все становилось проще. Я кивнула. Я действительно все понимала.

Джон снова поднес мою руку к губам, и мне стало щекотно от поцелуя. Другой рукой он обнял меня за талию. Мы будто танцевали, зная каждое движение этого танца. Я прислонилось к стволу дерева, а он прижался ко мне так крепко, что я услышала биение его сердца. Под смятым плащом оно билось так же быстро, как и мое. Его глаза приблизились. С легкой улыбкой на губах он тихо прошептал:

— Он бы высек меня, если бы увидел нас сейчас… разумеется. Но дело в том, что он всех выдал замуж. А тебя сохранил для меня. И он прекрасно знает, зачем я здесь. Чтобы просить твоей руки.

От его слов мне стало еще легче: отец не забыл про меня, когда устраивал свадьбу за свадьбой. Все имело свою цель. Горячий солнечный луч припекал мою руку. Мне было так хорошо, что Джон рядом, обнимает меня, целует в шею.

Я ничего не знала, думала я несколько часов спустя, с изумлением натягивая мятую одежду на липкое тело. Не знала. Я теснее прижалась к его отяжелевшим рукам, вспоминая все произошедшее. Но воспоминания всплывали в ощущениях. Слов не было, просто счастье. На груди у него росли жесткие черные волосы, мысом спускавшиеся но плоскому торсу. Бледная кожа, темные волосы на длинных гибких руках и ногах. Он потянулся, приоткрыл глаза, посмотрел на меня, рукой приподнял подбородок, улыбнулся и поцеловал в нос. Затем провел пальцем по шее и тихонько удивленно засмеялся. Такое же удивление испытывала и я.

— Красиво, — сонно сказал он. — Мое.

И снова обнял меня.

Проснувшись, я увидела, как он, приподнявшись на локте, смотрит на меня, и от его нежной улыбки меня захлестнула волна счастья.

— Значит, у нас будет медицинская свадьба, — пошутил он.

Он даже не замечал своей наготы, не чувствовал легкого ветра, шевелившего его волосы. Словно что-то смутно вспомнив, я опустила глаза и принялась шарить по земле в поисках рубашки. Не только оттого, что вдруг почувствовала себя голой. Я понимала, что поступила нечестно, не сказав ему о том, как вылечила Маргариту, но мне все еще было неловко говорить про настой коры ивы такому ученому человеку. Он засмеет мое деревенское лекарство. Кроме того, на его месте я бы растерялась, узнав, что неопытная девчонка спасла жизнь, которую, наверное, не могла бы спасти его наука. А может, все иначе. Болезнь забирала одних и щадила других: на все воля Божья, а вовсе не обязательно настой, приготовленный мной Маргарите. Никто мужественнее Джона не рисковал своей жизнью и здоровьем, пытаясь лечить больных беженцев из детфорских трущоб. Неловко натягивая на себя белье и не справляясь с рукавами, пуговицами и тесемками, я думала, что мне делать, как вдруг услышала его голос:

— Так скажи мне, что ты ей дала? — В его вопросе слышался неподдельный интерес, больше ничего. — Твой отец говорил про какую-то микстуру. — Я подняла глаза и увидела добрые глаза, столь памятные мне еще по классной комнате. Он смотрел так, когда хотел что-нибудь из нас вытянуть. — Я весь внимание. — Это была правда.

И вдруг я поняла: он не будет надо мной смеяться, — но ответила все-таки несколько смущенно:

— Ну… я ждала тебя… и дала ей кору ивы. Мне о ней очень давно рассказала торговка с Баклерсбери. Говорят, она понижает жар. Один раз она меня уже выручила, а я была в отчаянии. Я подумала, вдруг поможет… Наверное, нам просто повезло…

Мой голос растворился в тишине. Он улыбнулся, но не насмешливо, а искренне заинтересовавшись. Я видела — мой рассказ произвел на него впечатление. Сколько же в нем эгоизма, гордости, но вместе с тем я так любила его простоту. А когда увидела, что он навострил уши, узнав о неизвестном ему, но чудесным образом подействовавшем лекарстве, мне почему-то стало легче. Возможно, его скромность объясняется тем, что он дитя войны; возможно, его сформировали страдания, которые мы, дети благополучного мирного времени, просто не в состоянии понять.

— Кора ивы… вот, значит, как, — пробормотал он. — Ну что ж, у тебя золотые руки и верная интуиция. Пожалуй, расскажу доктору Батсу, я ведь теперь буду с ним работать. Мы сможем повторить эксперимент и попытаться понять, почему она помогает. Ты не возражаешь, Мег?

Конечно, нет. Мне бы польстило, если бы мои доморощенные лекарства хоть как-то помогли в его медицинской карьере. Я покраснела, но теперь от удовольствия, а не от сознания наготы, и продолжила уже смелее:

— Как хорошо, что кризис наступил раньше, чем ты пустил ей кровь. Я боюсь кровопусканий.

Он не осудил мою медицинскую ересь, а лишь задумчиво улыбнулся.

— Да, — сказал он. — Я тоже иногда сомневаюсь в их действенности.

Он заметил мое смущение и, видимо, чтобы я почувствовала себя свободнее, тоже расправил и спокойно, не торопясь, натянул рубашку.

— Джон… — Я почерпнула мужество в плотской близости, решив задать вопрос, на который раньше не осмелилась бы. — Когда мы поженимся, ты расскажешь мне о своей семье? Я ведь не знаю, откуда ты, кто твои родители. Ты стал нашим учителем, появившись как бы ниоткуда… уже совсем взрослый…

Не то чтобы это действительно было для меня очень важно. Столь многие знакомые нам люди пришли ниоткуда, столь многие поднялись из руин войны, унесшей половину аристократии, погубившей немало состояний, приведшей к хаосу во всей стране. Кардинал Уолси был сыном мясника, управляющий его имениями Томас Кромвель — сыном пивовара, дед отца — пекарем. Джон всегда являлся членом нашего кружка, и этого достаточно. Но если мы соединимся в Боге, конечно же, мне нужно знать о его сестрах, братьях, родителях, откуда он родом.