Чтение онлайн

До сих пор я видела только учтивого отца. А теперь он, не сказав больше ни слова, повернулся и зашагал к Новому Корпусу. Совершенно растерянная, я смотрела ему вслед. Когда он дошел до дверей, из тени вышел человек и торопливо направился к нему. Джон! Сердце у меня подпрыгнуло, особенно когда он прошел за отцом в дом и закрыл дверь.

Я пошла к реке, томимая смутными тревожными предчувствиями, и стала смотреть на причаливавшие рыбацкие лодки. Когда ко мне, улыбаясь во все свое широкое лицо, подошел мастер Ганс, я без экивоков спросила:

— Кто такой Эдуард Гилдфорд?

Он недавно два месяца искал при дворе заказчиков и должен был знать. Так и оказалось. Мастер Ганс не спросил, почему меня это интересует, а просто зажмурился от удовольствия продемонстрировать свои познания и ответил:

— Вы хотите сказать, сэр Эдуард Гилдфорд. Один из самых влиятельных людей при дворе. Организует церемонию в Гринвиче. Большой человек. С черными волосами. — Он поежился от сознания собственной важности. — Я не раз встречался с ним.

— Спасибо, — кивнула я.

Все еще ничего не понимая, я оставила мастера Ганса на берегу и пошла назад, мимо Нового Корпуса, заглянув в окно. Изнутри доносились голоса, но говорили слишком тихо и разобрать, о чем шла речь, было невозможно. Какое-то время я слонялась возле дома, но так и не услышала ни звука отодвигаемых стульев, ни звяканья ключей. Я направилась к дому и остановилась возле черного хода, глядя, как садится солнце и удлиняются тени. Просто так стоять я не могла, однако не могла и войти в дом. Наконец из Нового Корпуса вышли два человека, отец какое-то время возился с замком, а Джон зашагал по дорожке в моем направлении. Я побежала ему навстречу, но он шел не ко мне. У него были красные опухшие глаза, а по щекам струились слезы. О чем бы он ни плакал — точно не обо мне. Он посмотрел на меня пустыми глазами и прошел мимо.

— Джон! — окликнула я и испуганно поспешила за ним.

— Не сейчас, Мег! — сказал он так же резко, как до того отец.

Он ускорил шаг, удлинив расстояние между нами, и исчез в доме. Мне показалось, он горько плакал.

Отец вышел к ужину с таким выражением лица, что все заледенели. У меня сложилось впечатление, будто никто не понимал, в чем дело. Мастер Ганс покосился на меня и изумленно поднял бровь, но осекся, когда я сделала вид, что ничего не заметила. Джона не было. Все казалось каким-то нереальным, словно в мои грезы вторгался и становился правдой ночной кошмар. Я старалась как можно меньше двигаться, чтобы не привлекать к себе внимания желтым платьем и колье, и опустила глаза, пытаясь не думать о несильной, но непроходящей боли между ног, — память о грехе. Ужин проходил в полном молчании.

— Сегодня вечером мы идем в часовню. — Отец отодвинул тарелку, так и не притронувшись к ней. — На отпевание. Сэр Эдуард Гилдфорд, умерший от потной болезни, будет похоронен рядом с нами. Упокой Господь его душу.

Все удивленно подняли глаза и смущенно переглянулись. Уилл Ропер и Маргарита (она уже встала с постели, но ее худые плечи еще укутывала теплая шаль) в недоумении посмотрели друг на друга. Разве это что-нибудь объясняло? Даже они, конечно же, знавшие, кто такой сэр Эдуард Гилдфорд, понятия не имели, почему он должен быть похоронен в нашей семейной часовне. Никто ничего не понимал, а отец больше не сказал ни слова. Иностранцы забыли про всякую вежливость и с нескрываемым любопытством не сводили друг с друга глаз. Госпожа Алиса резко опустила глаза и уставилась в тарелку.

Мы набросили черные накидки, взяли факелы и направились в деревню. Несмотря на слабость, пошла и Маргарита. Ее под руку вел Уилл. Госпожа Алиса шла с мастером Николасом. В пятидесяти ярдах впереди шел отец с Джоном, вышедшим из дома позже нас и так закутавшимся в плащ, что его было почти не узнать. Он прошел мимо меня, не перемолвившись ни с кем. Его плечи тряслись. И я, поотстав, чтобы не оказаться в унизительном положении, хоть он и плакал, очутилась рядом с мастером Гансом.

— Я ничего не понимаю, — жалобно прошептал он. — Что значат эти похороны? — Я покачала головой, давая понять, что тоже ничего не понимаю, но продолжала смотреть вперед. Меня обливал то холод, то жар, то жуткое смущение, то недомогание, как будто я съела толченое стекло и теперь оно постепенно разрывало меня изнутри. У меня уходило слишком много сил на то, чтобы держать себя в руках, и говорить с кем-то было уже невмоготу. Я хотела, чтобы мастер Ганс замолчал, однако он со своей обычной обескураживающей прямотой, по-прежнему шепотом, хотя и громче, продолжил: — Вы так несчастны из-за этих похорон?

Я опять покачала головой. Несмотря ни на что, меня тронула его забота. Но меньше всего мне хотелось отвечать на подобные вопросы. Наш громкий шепот могли услышать. Заговорив, я непременно расплачусь, а я бы сделала все, чтобы избежать еще и этого унижения.

— Никто ничего не понимает, — шепотом ответила я сквозь зубы.

В часовне все стало еще таинственнее. Не только оттого, что наш священник был одет в черное, гроб с незнакомцем окружали свечи, а дверь окутанного ладаном сырого семейного склепа, поставленного отцом для нас, открылась, чтобы принять человека, которого никто из нас не знал, весьма необычными казались и люди. Когда мы вошли, они уже стояли на коленях и молились. Одни мужчины. Все высокие. Все в черных плащах. И все незнакомые. Ясно, они приехали из Лондона, ведь снаружи их ждали лошади, рывшие копытами землю, шумно храпевшие и покрытые пылью лондонских дорог. Возле них застыли пажи в ярких чулках и с муфтами, прикрепленными к плащам. Значит, они в ливреях. Позади беззвучно стоял вооруженный эскорт, лишь то и дело позвякивал отражавший свет начищенный металл.

Увидев отца и Джона, незнакомцы встали и в пахучей дымке от свечей по очереди подошли к ним. Они обнимались, головы склонялись в шепоте, руки в черном касались плеч Джона. Он все ниже опускал голову. Когда тяжелыми шагами прошли священнослужители, когда священник уже начал читать «De profundis clamai ad te, Domine, Domine» (Из глубины взываю к Тебе, Господи. Господи, услышь голос мой), меня кто-то ущипнул за руку.

— Посмотрите, — прошипел мастер Ганс, так выпучив глаза, что, казалось, они сейчас выскочат из глазниц.

Правая рука с поднятым пальцем замерла. Он энергично указывал на незнакомцев. У того, что стоял возле Джона, с головы сполз черный капюшон. На какое-то мгновение, пока он снова не надвинул его, открылось лицо — квадратное, красное, с крошечными цепкими глазами. Волосы и борода сильно пахли лисьей мочой. Это лицо я единственный раз видела прошлой зимой, когда его обладатель приезжал в Челси и гулял в саду с отцом, «старым другом», обсуждая досадный вопрос о своей женитьбе. Мне никогда не забыть глаз отца — он прекрасно осознавал, какая угроза таилась в том, как мясистая рука оттягивала его плечо и периодически похлопывала по спине.

— Видите? — прошептал мастер Ганс, и его потрясенный шепот завис в воздухе. — Ведь это король.

Он оказался проницательнее, чем я думала. Но хотя я и мало понимала, что происходит, мне думалось, ему не следует знать, что здесь король. Призвав на помощь преданность семье — я и не подозревала, что ее у меня столько, — я собрала силы, открыто улыбнулась ему и покачала головой со всей уверенностью, которую только могла изобразить.

— Но я уверен, это он, — шептал Гольбейн. — Я видел его в Гринвиче. Он и никто иной.

Я не ответила. Как только служба закончилась, я убежала от мастера Ганса, приготовившись уже на последних латинских словах священника: «Боже, если Ты не омоешь наших грехов, кто же, Господи, понесет их?» А когда в ризнице священник и его помощники, разоблачась, пели Kyrie eleison, еще прежде чем всадники легким галопом исчезли в лондонском направлении, я уже бежала по дорожке. Джон, должно быть, ушел раньше, желая остаться наедине со своим горем. Впереди я видела только факел отца. Остальные, смущенно переговариваясь, вышли из часовни и направились следом. Рванув вперед, пытаясь догнать отца, я спотыкалась о камни и корни деревьев, в темноте меня хлестали кусты, а внутри опасно поднимались слезы, которые мне никак нельзя было проливать. Я снова схватила его за руку; почти вцепилась в нее.