Чтение онлайн

Герцогиня, которая сквозь узкое окно наблюдала за играющими в саду сыновьями, повернулась спросить, неужели Тостиг сам хочет быть королем.

— Как и многие другие, — констатировал герцог.

— И при этом просит у вас помощи? — Матильда сердито фыркнула. — Великолепно! Нормандец будет служить исполнению желаний Тостига! И что вы собираетесь предпринять?

— Использовать глупца в своих собственных целях, — решительно ответил ей муж. — Я дал ему совет, который он счел очень ценным. Тостиг, попрощавшись с женой, поплывет в Нормандию, чтобы обратиться к Гарольду Хардраде. — Он ласково коснулся своей мощной, почти квадратной рукой подбородка жены, заставив ее поднять голову, и улыбнулся. — Такой ход должен порадовать ваш изощренный ум, моя дорогая. Тостиг может, с моего благословения, напасть на Гарольда. Я думаю, что он вряд ли это переживет, зато расчистит мне путь. — Он взглянул на Рауля и встретил обращенный на себя взгляд. — Мой Страж, знаю, что бы ты хотел сказать. Тебе не по душе такое коварство, но оно приведет меня к цели.

Шевалье промолчал. Он смотрел на герцогиню и удивлялся, как она может одобрять планы мужа, которые, по всей вероятности, сделают ее сестру вдовой. Рауль вспомнил вдруг, как она и Юдит в прежние давние дни, еще в Лилле, бродили рука об руку, каштановая и золотая головки склонялись друг к другу, и зеленоглазая поверяла свои секреты голубоглазой…

Вдруг за окном послышался голос милорда Роберта, зовущий Рыжего Вильгельма. Рауль заметил, как Матильда повернула голову, прислушиваясь и улыбаясь, и внезапно понял, что об Юдит она и не думает. Сестра и молодость остались в прошлом, утонув в тумане забвения. Сейчас Матильде нужна была корона, может быть, для мужа, может быть, и для нее самой, но прежде всего для ее прекрасного сына. Шевалье предполагал, что герцогиня уже считает корону по праву своей; наверное, если бы даже ее собственный отец протянул сейчас к ней руку, она поступила бы с ним не менее беспощадно, чем герцог с Тостигом.

Оставив мужа, Матильда внимательно посмотрела на Рауля и спросила его:

— Ты против нас?

Он грустно покачал головой. Женщину это не удовлетворило, а даже слегка обеспокоило. Тогда, видя это, Рауль ответил:

— Нет, леди, я по-прежнему предан вам.

Он не мог объяснить ей, какие сомнения его терзают, не мог заставить ее понять, что сияние короны стало навязчивой идеей герцога. Да и вряд ли бы она это поняла. Как и у герцога, у нее всегда была цель впереди, но то, какими средствами будет это достигнуто, беспокоило женщину еще меньше, чем мужа.

Внезапно Рауля осенило: «Если бы только я мог стать таким, как они, видеть единственную цель, ради которой стоит бороться, не терзать свою душу размышлениями о том, что бы могло быть, не ощущать, что счастье горчит на губах, если за него пришлось заплатить слишком большую цену. Если бы я мог разорвать надвое свое сердце!»

Но шевалье был уверен, что никогда не сможет стать таким, какими были они. Ему всегда будут более дороги маленькие радости и печали, которые несет с собой жизнь, чем отдаленные, пусть даже величественные цели. «Нет во мне ни на йоту величия, — думал он, — и правы те, кто называет меня мечтателем, а куда они приведут, эти мечты? Наверно, никуда. Пока я блуждаю во мраке, Вильгельм прокладывает путь вперед, растаптывая ногами препятствия, которые, знай я об этом больше, заставили бы меня вздрогнуть. Но сейчас я за него боюсь. О Вильгельм, господин мой, не растеряй всего того, за что я полюбил тебя, из-за этой проклятой короны!»

Как будто отвечая на его мысли, герцог вдруг сказал:

— Верь мне, Руль. Пусть ты и не одобряешь мои поступки, но все кончится так, как надо, и тебе тоже будет хорошо…

— Мне будет хорошо, если в Нормандии воцарится мир, — ответил Рауль, смело встретившись взглядом с Вильгельмом. — Только мир… хоть когда-нибудь.

— И безопасность для всех нормандцев и прекрасное наследие, — настаивал герцог.

Рауль едва улыбнулся.

— Согласен, но это ваши слова, сеньор, а не мои. Я никогда не заглядывал настолько далеко, пока вы не указали мне цель. И даже сейчас мне кажется, что вы видите впереди сияющую звезду, которую мои взор не в состоянии различить, потому что я ослеплен тьмой, отделяющей меня от нее.

Услышав эти слова, герцогиня округлила глаза:

— Рауль, да вы похожи на поэта, который когда-то сочинял стихи в мою честь. Это что, работа Эльфриды? Вы действительно стали таким?

— Нет, мадам. Я всего лишь несчастный, которого мучают сомнения. Подобно Гале, я должен сказать: «Пожалейте бедного глупца!»

После возвращения гонцов из Англии события стали развиваться быстрее. Гарольд ответил на письмо Вильгельма именно так, как предполагал герцог. Признавая, что принес клятву в Байе, эрл утверждал, однако, что его к этому принудили, а посему он не считает себя связанным какими-то обязательствами. Английским же престолом, писал Гарольд, он по своей воле распоряжаться не может, потому что тот принадлежит народу: он — единственный, кто может его даровать. Что касается леди Аделы, эрл сообщал, что не мог жениться на ней без одобрения совета, а тот просил его взять в жены англичанку.

Герцог внимательно изучил ответ и передал его заботам Ланфранка. Письмо собрались отправить в Рим, для чего, собственно, его и выуживали у Гарольда.

Ланфранк некоторое время молча читал и наконец подвел итог:

— Лучше и быть не могло. Он признался, что дал клятву.

Епископ положил письмо в шкатулку и запер ее золотым ключиком, висевшим на цепочке, обвивающей его шею. Некоторое время он размышлял, машинально поглаживая рукой рясу, затем медленно произнес:

— У меня сложилось мнение, сын мой, что лучше всего вам направить в Рим Жильбера, архиепископа Лизье.

— Я думал послать вас, отче, как это уже бывало прежде.

— Н-нет. — Ланфранк аккуратно соединил кончики пальцев обеих рук. — Вероятно, сын мой, меня слишком хорошо там знают. Пускай идет Жильбер, под моей опекой, разумеется. Тогда кардиналы не поднимут крик: «Берегитесь Жильбера! Для нас он слишком хитер».

Герцог расхохотался.

— Тогда дайте ему свои указания, в таких делах я целиком полагаюсь на вас.

Приор ушел своей величавой походкой, бережно держа под мышкой шкатулку.

Вскоре герцог созвал совет из самых близких людей, и что там обсуждалось, никто не знал. Присутствовали его сводные братья, Роберт и Одо, муж его сестры, виконт Авранш, кузены — Ю и Эвре. Кроме ближайших родственников, были сенешаль, лорды Бомон, Лонгевиль, Монфор, Варенн, Монтгомери и Гранмениль. Поскольку все они придерживались того же мнения, что и герцог, то было решено созвать второй, общий совет в Лильбоне, в просторном новом дворце, специально построенном для подобных целей в нескольких лигах от Руана.

Каменщики лишь недавно закончили тут работы, и дворец возвышался на холме, застыв белоснежной громадой на фоне голубого неба. Его центральную часть составлял огромный сводчатый зал, а многочисленные двери из него вели в другие комнаты. Свет проникал сверху, через маленькие полукруглые окна, разделенные колоннами и арками. Стены были увешаны темно-красными, изумрудно-зелеными и лазурными новыми гобеленами, на каменном полу лежал тростник вперемешку с розмарином и восковником, добавленными для приятного запаха. Правда, сильнее всего пахло известкой и, несмотря на бушующее в вытяжных трубах пламя, во дворце царили холод и сырость. «Время все высушит», — думал Рауль, помаргивая от сверкания белых стен и отмечая, что лепные украшения на диво хороши.

Трон возвышался в конце зала, над ним красовался балдахин из дорогой ткани, расшитый узором из четырехлистников. Перед троном стояла подставка для ног с подушкой. Герцогиня своими руками вышила на ней золотых львов, так что когда герцог ставил на подставку ноги, под ними оказывалась эмблема Нормандии.

Так же на возвышении стояли и кресла главных советников, а в зале были расставлены скамьи для особ не столь высокого звания.

Лильбон был переполнен вассалами: призванные герцогом, они явились на встречу с ним. Жильбер д'Офей, сопровождавший Вильгельма вместе с Раулем, посетовал, что здесь, мол, нет места, где можно побыть одному. Он покинул беременную жену, теша себя надеждой, что, может быть, после шести дочерей она подарит ему наконец сына. Жильбер каждый день посылал гонца узнать, как она, потому что почти перед отъездом бедняжка имела несчастье увидеть во дворе ежа, а было общеизвестно, что это нередко приводит к выкидышу. И теперь, вдобавок ко всем его расстройствам, д'Офей еще вынужден был спать в зале вместе с сотней других.