Чтение онлайн

Пуму такое положение очень устраивало, чего нельзя сказать об оленях, потому что эта крупнейшая кошка Северной Америки убивает не только насыщения ради, но и для забавы.

Пума оставила все три туши почти нетронутыми, задав пир десяткам двум воронов, а может быть, и лисицам, и куницам, и рысям.

Куонеб решил, что олени подождут, а им полезнее прежде поразведать, не найдут ли они пуму. Скукума освободили от верёвки и дали ему полную волю похвастать своими талантами.

Гордый, словно полководец во главе победоносного войска, пёс понёсся вперёд и, судя по звукам, всполошил десятка два оленей. Затем он обнаружил ещё один интереснейший запах и залаял совсем на других нотах — с некоторым оттенком страха. Лай этот раздавался далеко на западе, где болото упиралось в каменную гряду. Зверь, которого он облаивал, явно забрался на дерево, потому что лай доносился с одного места.

Куонеб с Рольфом поспешили туда и увидели, что Скукум заливается яростным лаем под толстым и высоким можжевельником. Они было погрешили на дикобраза, но через несколько шагов увидели на земле крупную пуму, которая, нисколько не встревожившись, карабкаться по стволу не пожелала и не обращала на пса никакого внимания — иногда только морщила нос, шипела или ворчала, если Скукум подскакивал слишком близко.

Однако появление охотников придало делу другой оборот. Пума подняла голову и одним прыжком взлетела на широкую развилку, а доблестный Скукум упёрся в ствол передними лапами и недвусмысленно пригрозил, что вот сейчас доберётся до неё и разорвёт в клочья.

Пумы редко показываются на глаза людям, а тут ещё им представилась неповторимая возможность уберечь своё оленье стадо, и охотники пошли вокруг ствола, высматривая, откуда будет удобно выстрелить. Однако толстые сучья, словно по приказу, надёжно загораживали хищника.

После второго круга Куонеб сказал Рольфу:

— Швырни в неё чем-нибудь. Надо её согнать на землю.

Рольф с детства умел метко бросать камни, но все они были скрыты под снежной толщей. Однако неподалёку из-под скалы бил незамерзающий ключ, и снег вокруг него весь пропитался водой. Рольф слепил увесистый снежок и изо всей мочи запустил им в пуму. По воле случая крепкий шар угодил ей прямо в нос, так что она от удивления спрыгнула с развилки.

Скукум сразу же подскочил к ней, но небрежная оплеуха заставила его запеть другую песню, а пума тем временем большими скачками исчезала из виду. Неустрашимый Скукум ринулся за ней, визжа и лая как безумный.

Пуме он так надоел, что она вспрыгнула на невысокое дерево — вовсе не от страха, а от желания избавиться от назойливого пса, но Скукум тотчас проложил вокруг дерева утоптанную собачью тропу. Теперь охотники соблюдали большую осторожность: двигались бесшумно и прятались за стволами. Пума была всецело поглощена наглым поведением неведомого зверька и не заметила, как Куонеб подошёл совсем близко, положил ствол ружья на сук, прицелился и выстрелил. Когда дым рассеялся, они увидели, что пума лежит на спине, судорожно дёргая лапами. Скукум храбро вцепился ей в хвост. «Моя пума! — казалось, восклицал он. — Где уж вам без меня!»

Пума в оленьем загоне — тот же волк в овчарне. До конца зимы она, возможно, перебила бы всех оленей на этом болоте, хотя съесть не смогла бы и десятой их части. Таким образом, эта охота оказалась удачной и для оленей, а не только для Куонеба. Выделанная же великолепная шкура в последующие годы занимала немало почётных мест.

Рольф старался соблюдать воскресенье, как учила его мать, и Куонеб не возражал. Любопытно, что краснокожие были куда более терпимы к верованиям белых, чем белые — к их.

Песни, которыми Куонеб приветствовал солнце и заклинал духов, усы животных и щепотки табака, которые он сжигал, Рольфу представлялись безобидными суевериями. Называйся они молитвами и ладаном, он относился бы к ним с большим почтением. Сам же он не любил, чтобы Куонеб по воскресеньям (дням Господним!) охотился или работал топором, и индеец считался с тем, в чём видел одни пустые выдумки. Но раз уж Рольф воображает, будто работа в этот день — «вредное колдовство», пусть будет по его. Так воскресенье стало днём отдыха в лесу, но Куонеб превратил его в день воспоминаний и песен.

Как-то вечером в воскресенье они сидели в хижине у пылающего очага, а снаружи буран сотрясал дверь и оконную раму. Белоногий хомячок, чьё семейство обосновалось в хижине, проверял, как близко можно подбежать к носу Скукума и не попасть в зубы. Рольф наблюдал за его игрой. Куонеб лежал на груде оленьих шкур с трубкой во рту, упираясь головой в раму кровати, а руки заложив под затылок.

В хижине царило дружеское спокойствие. Внезапно Рольф спросил:

— Куонеб, а ты был женат?

— Ак! — коротко ответил индеец.

— И где вы жили?

— В Мьяносе.

Рольф не посмел больше ни о чём расспрашивать. Он понимал, что одно движение может распахнуть дверь или заложить её двойным засовом, и прикидывал про себя, как всё-таки вызвать Куонеба на откровенность. Скукум всё ещё мирно посапывал. Теперь и Куонеб не спускал глаз с хомячка, а тот сновал уже возле берёзовой жерди, прислонённой к стене, где на колышке висел том-том. Вот если бы Куонеб взял его и открыл своё сердце… Но попросить об этом Рольф не смел, опасаясь всё испортить. А хомячок тем временем притаился позади жерди. Вдруг Рольф сообразил, что жердь, упади она, неминуемо заденет бельевую верёвку, привязанную к колышку с том-томом. Он сделал вид, будто хочет схватить хомячка, и толкнул жердь, она сильно ударила по верёвке, и песенный барабан упал на пол, глухо загудев. Рольф поднял его, услышал у себя за спиной хмыканье, обернулся и увидел, что Куонеб протягивает руку за том-томом. Если бы Рольф сам услужливо снял барабан со стены, ему пришлось бы повесить его обратно, но теперь индеец постучал по туго натянутой коже, прогрел её у огня и запел песню вабанаки, очень тихо и нежно.

Рольф сидел совсем рядом, и впервые музыка краснокожих открылась ему с совсем новой стороны — ведь до сих пор Куонеб пел либо в отдалении, либо ограничивался короткими заклинаниями. А теперь лицо его просветлело, и, подыгрывая себе на барабане, он выводил удивительно красивую мелодию «Войны Калускапа с колдунами», сопровождавшуюся горловыми трелями, и дух его народа засиял в глазах певца. Потом он запел песню влюблённых «Каноэ из коры»:

А потом колыбельную «Злой медведь тебя не схватит».

Умолкнув, Куонеб уставился в огонь. После долгого молчания Рольф нерешительно сказал:

— Моей матери понравились бы твои песни.

Расслышал ли Куонеб его слова или нет, он, во всяком случае, почувствовал дружескую симпатию, которая их продиктовала, и ответил на вопрос, заданный час назад:

— Звали её Гамовини, потому что она пела, как ночная пташка над Асамуком. Я привёл её из жилища её отца в Сагатуке. Мы жили в Мьяносе. Она делала красивые мокасины и корзинки, а я ловил рыбу и добывал пушнину. И мы ни в чём не нуждались. А потом у нас родился сын. У него были большие круглые глаза, и мы назвали его Вивис — «наш совёнок». Мы были очень счастливы. Когда Гамовини пела маленькому, мир словно заливали солнечные лучи. Однажды, когда Вивис уже научился ходить, она оставила его со мной, а сама пошла в Стэмфорд продавать корзины. В порту стоял большой корабль. Человек с него сказал ей, что матросы купят все её корзины. Она ничего не опасалась. А на корабле её схватили, сказали, что она беглая рабыня, и заперли, пока корабль не отплыл. Я ждал, а она всё не возвращалась, и я посадил Вивиса себе на плечи и быстро пошёл в Стэмфорд. Кое-что мне удалось узнать, но все говорили, что не знают, как называется этот корабль, откуда он приплыл и куда поплыл дальше. Им было всё равно. Моё сердце сжигал гнев. Я хотел сразиться с ними. Я убил бы людей на пристани, но их было много. Меня связали и бросили в тюрьму на три месяца. А когда выпустили, Вивис уже умер. Им было всё равно. Мне так больше и не удалось ничего узнать. И я ушёл жить под скалой, чтобы не видеть нашего прежнего дома. Не знаю. Может быть, она жива. Но я думаю, что разлука с маленьким её быстро убила.

Куонеб замолчал. Потом вскочил на ноги. Лицо его потемнело. Он вышел наружу, где в ночном мраке бушевала вьюга. Рольф остался наедине со Скукумом.

Сколько горя изведал его друг! Казалось, в жизни у него не было ничего, кроме горя, и Рольф, задумавшись не по возрасту серьёзно, невольно спросил себя: «А будь Куонеб и Гамовини белыми, могло бы с ними случиться такое? Отнеслись бы к его отчаянию с таким презрительным равнодушием?» Увы, он знал, что нет. И столь же невольно задал ещё два вопроса: «Да существует ли Бог, справедливый и суровый судья?» и «Получит ли хоть кто-нибудь воздаяние за все эти мерзости?»