Чтение онлайн

Конечно, в городишке вроде Мьяноса любители совать нос в чужие дела должны были скоро разведать, что у индейца поселился белый мальчик, а потом и выяснить, что это Рольф. Мнения тотчас разделились: многие считали, что такого допускать никак нельзя, но Хортон, на чьей земле жил Куонеб, не видел причин вмешиваться.

Зато пожилая девица Кетчера Пек узрела множество причин, одна другой убедительнее. Она гордилась своей набожностью и до глубины души возмущалась тем, что христианского мальчика растит безбожный язычник. Это тревожило её чувствительную совесть почти так же, как судьбы идолопоклонников в Центральной Африке, где не только не нашлось бы ни единой воскресной школы, но и одежда была не меньшей редкостью, чем Божьи храмы. Тем не менее священник Пек и старейшина Кнапп остались глухи к её настояниям. На молитвы её также не воспоследовало ответа, и она решилась на подвиг благочестия — после «долгих ночных бдений и молитв» она обрела достаточную силу духа, чтобы самолично отнести Библию в оплот язычества.

И вот в солнечное июньское утро, одетая чинно и строго — почти осиянная благодатью, как ей показалось, когда она перед зеркалом складывала губы чопорным бантиком, — Кетчера Пек с Библией в руке и чисто протёртыми очками наготове отправилась к Длинной запруде, дабы наставить непросвещённых грешников на путь истинный, читая им подходящие к случаю главы Писания.

Выходя из Мьяноса, она была преисполнена миссионерского рвения, которое лишь чуть-чуть убыло, когда настала минута свернуть на Яблоневую дорогу, но тут оно начало иссякать с неимоверной быстротой: лес выглядел таким диким, таким пустынным… Да и женское ли это дело — просвещать язычников? Туг впереди показалась запруда, и, с тоской вспомнив Мьянос, пожилая девица растерянно огляделась. Да где живёт этот скверный индеец? Она не осмелилась позвать и уже горячо раскаивалась, что покинула безопасные пределы городка, однако чувство долга заставило её пройти ещё целых пятьдесят шагов. Затем путь ей преградил крутой обрыв, без слов скомандовавший: «Стой!» Так что же — вернуться, вняв этому предостережению, или карабкаться на обрыв? Тут в ней взыграло упрямство янки: неужто она отступит перед обрывом? И бедняжка начала долгий изнурительным подъём на кручу, а потом вдруг оказалась на высокой скалистой площадке, с которой открывался вид на Мьянос и море, а почти прямо у неё под ногами разверзлась пропасть.

Вид родного городка пролил было бальзам на её смятенное сердце, но тут же она в панике обнаружила, что стоит над жилищем индейца, а двое его обитателей расположились у костра — двое таких свирепых, таких страшных дикарей, что она поторопилась попятиться, пока они её не заметили. Но затем любопытство пересилило осторожность, и она тихонечко заглянула вниз. На костре что-то жарилось… «Маленькая такая рученька с пятью пальчиками», — как рассказывала она после. Ну уж тут её «объял смертный ужас». Да-да, сколько раз она слышала про такое! Только бы благополучно добраться домой! И зачем она посмела так искушать благое провидение? Кетчера Пек бесшумно отступила от обрыва, моля Бога о спасении. Но как!!! Унести с собой и Библию? Грех, грех! Она положила пухлый том в расселину, придавила камнем, чтобы ветер не трепал страницы, и поторопилась покинуть этот жуткий вертеп.

Вечером, когда Куонеб и Рольф доели свой ужин из кукурузы с жареным енотом, индеец забрался на скалу, чтобы взглянуть на небо. Он сразу увидел Библию. Спрятана она была тщательно, и, значит, это чей-то тайник. А чужой тайник был для индейца неприкосновенен. Куонеб даже не притронулся к книге, но позже спросил Рольфа:

— Это твоё?

— Нет.

Значит, настоящий хозяин спрятал тут свою вещь, чтобы позже вернуться за ней, и они оставили её лежать там. Так Библия и покоилась в расселине, пока зимние бураны не сорвали с неё переплёт, не разметали страницы. Но от них всё-таки сохранилось достаточно, чтобы много времени спустя кто-то узнал, какая книга тут валялась, после чего скала получила новое название, которое носит и по сей день: «Библейская скала, где прежде жил Куонеб, сын Кос Коба».

Когда Рольф только увидел вигвам, его удивило, почему Куонеб не поставил его где-нибудь над запрудой, однако он скоро сообразил, что утреннее солнце, полуденная тень и надёжное укрытие от северного и западного ветра куда важнее и приятнее. В первом и втором он убеждался чуть ли не ежедневно, но прошло больше двух недель, прежде чем ему довелось по достоинству оценить третье преимущество.

В этот день солнце поднялось на багровом небе, но вскоре утонуло в клубящихся тучах. Ветра не было, и с каждым часом становилось всё жарче и душнее. Куонеб готовился встретить бурю, но она налетела с такой внезапностью, что удар северо-западного ветра, конечно, опрокинул бы и разметал вигвам, если бы он не был загорожен обрывом. Под скалистой же стеной воздух оставался почти недвижим, хотя в каких-нибудь пятидесяти шагах в стороне два близко растущих дерева так сильно тёрлись друг о друга, что с них сыпались кусочки тлеющей коры, и если бы не ливень, они, конечно, запылали бы, как два факела. Гром грохотал не переставая, водяные струи обрушвались с неба сплошной завесой. Обитатели вигвама приготовились к дождю, но не к водопаду, который теперь катился с обрыва и вымочил в их жилище всё, кроме постелей, приподнятых над землёй на четыре дюйма. Лёжа на них, Рольф с Куонебом терпеливо, а может быть, и с нетерпением дожидались, когда буря стихнет. Но прошло два часа, прежде чем струи превратились в капли, рёв ветра — в шорохи и шелест, а в пелене туч появились голубые разводья, и вся природа блаженно успокоилась, но, увы, залитая водой. Конечно, костёр погас, и все дрова отсырели. Но Куонеб извлёк из какой-то пещерки сухие можжевеловые поленья, достал коробочку с кремнём и огнивом, и вот тут-то оказалось, что разжечь огонь нельзя: трут тоже намок!

В те дни о спичках никто ещё и не помышлял, и огонь зажигали, высекая искры кремнём о сталь. Но без трута искры бесполезно гасли, и Рольф уже решил, что они надолго остались без костра.

— Нана Боджу распоясался, — сказал Куонеб. — Ты видел, как он тёр дерево о дерево, добывая огонь? Он научил этому наших предков, и теперь, раз от хитрости белых толку мало, мы зажжём костёр его способом.

Куонеб вырезал из сухого можжевельника палку толщиной в три четверти дюйма и длиной в восемнадцать, круглую и заострённую с обоих концов, а потом вырезал короткую плашку толщиной в пять восьмых дюйма. В плашке он сделал зарубку, а у конца зарубки вырезал неглубокую воронку. Затем из крепкой изогнутой палки и сыромятного ремня он изготовил подобие лука, выбрал узловатый сосновый сучок и в нём тоже вырезал небольшую воронку. Огнетворные палочки были готовы. Но предстояло приготовить дрова, уложить их в костёр и изготовить замену трута. Куонеб настругал много тоненьких можжевеловых стружек, смешал их с толчёной можжевеловой корой, скатал из них двухдюймовый шар, приготовив отличный трут, — и можно было приступать к добыванию огня. Куонеб обкрутил длинную палку тетивой, вставил её заточенный конец в воронку в плашке, а сосновым сучком прижал сверху, надев воронку на остриё. Потом начал медленно и равномерно водить луком взад-вперёд, взад-вперёд. Длинная палка крутилась в воронке, и в зарубку начал сыпаться дымящийся чёрный порошок. Индеец ускорил темп, дым стал гуще, а зарубка наполнилась порошком доверху. Тогда Куонеб поднял плашку и принялся помахивать над ней рукой. Порошок затлел сильнее, и в нём появились багряные угольки. Он положил на них можжевеловый трут и тихонько дул до тех пор, пока стружки не вспыхнули. Вскоре в вигваме пылал костёр.

Вот так индейцы добывали огонь в старые времена. Рольф слышал рассказы об этом, хотя никто не принимал их особенно всерьёз, а теперь он своими глазами увидел, как трение деревяшки о деревяшку зажгло костёр. Мальчик вспомнил, что ему доводилось читать, будто на это уходило часа два напряжённых усилий, но Куонеб умелыми и точными движениями справился со своей задачей за пару минут.

Вскоре Рольф сам научился зажигать огонь трением, и в дальнейшем, как ни странно, не раз показывал древний приём чистокровным индейцам, которые утратили сноровку своих отцов, потому что кремень и огниво белых были удобнее в обращении.

В тот же день, проходя по лесу, они увидели три дерева, разбитых молнией во время утренней грозы. Три дуба. И тут Рольф сообразил, что все расколотые молнией деревья, какие ему попадались на глаза, всегда оказывались дубами.

— Куонеб, а молния только в дубы бьёт? — спросил он.

— Нет. Не только. В дубы чаще, но попадает она и в ясень, и в сосну, и в тсугу, и в липу, и во всякие другие Только два дерева я никогда не видел обугленными. Бальзамический тополь и берёзу.

— А почему молния их не трогает?

— Когда я был малышом, отец рассказывал мне, будто она щадит их за то, что они укрыли и согрели девушку-звезду, сестру Птицы Грома.

— А как это было? Расскажи!

— Когда-нибудь расскажу. Не сейчас.

Кукурузная похлёбка с картошкой и чай с яблоками три раза в день скоро приедаются. Даже рыба не может вполне заменить мясо, а потому в одно прекрасное утро Куонеб с Рольфом отправились на настоящую охоту. По берегам Асамука крупная дичь давно перевелась, но всяких зверьков было ещё порядочно, а лесных сурков, которых фермеры люто ненавидели, даже много. Причин для ненависти хватало. Сурчиная нора на лугу была опасной ловушкой для лошадиных ног. Во всяком случае, рассказов о том, как конь, оступившись, ломал ногу, а его всадник — шею, ходило предостаточно. К тому же вокруг этой норы, если сурок поселялся в хлебном поле, вскоре появлялась большая проплешина. Без сомнения, ущерб от этого сильно преувеличивался, но как бы то ни было, фермеры дружно считали сурков «зловредными тварями».

Земледелец косо посматривал на индейца, вздумавшего поохотиться среди его полей на перепелов, но встречал с распростёртыми объятиями, если тот собирался подстрелить сурка.

Индейцы же считали сурков прекрасной дичью с нежнейшим мясом.

Рольф весь встрепенулся, когда Куонеб взял лук со стрелами и сказал, что они пойдут добыть себе жаркое. Сурки обитали на засеянных клевером полях, и они с Куонебом осторожно крались по опушке, выглядывая тёмно-коричневые пятна на яркой зелени — сурков, выбравшихся из норы подзаправиться. Наконец на одном поле они увидели три таких движущихся пятна — одно большое и два поменьше. Большой сурок часто садился на задние лапы и озирался, всё время оставаясь начеку. Поле было широкое, без единого дерева или кустика. Однако вблизи проплешины, где, очевидно, находилась нора, небольшой пригорок мог укрыть охотника, и Куонеб решил попробовать. Рольфу он велел остаться на месте, из леса не показываться и помогать ему индейскими знаками, когда пригорок заслонит сурков от него самого. Движение кисти к себе означало: «Иди!» Рука, выставленная ладонью вперёд, предупреждала: «Стой!» «Всё хорошо!» — горизонтальное движение руки под грудью. «Скрылся в норе!» — указательный палец вытягивается горизонтально и сгибается. Но знаки эти следовало подавать, только если Куонеб сам его спросит, выставив ладонь с растопыренными пальцами.

Куонеб углубился в лес, а потом под прикрытием каменной ограды подобрался к полю по ту сторону пригорка, распластался на земле и пополз по клеверу, умудряясь оставаться невидимым среди его низких кустиков, — конечно, если смотреть на него не сверху. Так он добрался до гребня пригорка пригорка над сурчиной норой, не замеченный её обитателями. Тут ему предстояло решить трудную задачу. Сурков от него заслонял тот же гребень, который скрывал его от них. Но он знал, что отсюда стрелы их не достанут, а вспугнуть сурков в расчёте на то, что они просто отойдут поближе к норе, но не кинутся стремительно под землю, было слишком рискованно. Однако Куонеб знал, что делать. Он приподнял ладонь и растопырил пальцы. Рольф ответил: «Всё хорошо, они на прежнем месте» (провёл по воздуху ладонью, не сгибая пальцев). Выждав несколько секунд, индеец повторил вопрос и получил тот же ответ.