Чтение онлайн

…Знаешь, по Корчаку выходит, что сын у тебя как раз то, что надо. А какой у него замечательный бас! Гляди, мать, он у тебя еще в церкви петь будет. Шучу.

Отправили тебе книги «для души». Если захочешь, пишите нам в клуб интернациональной дружбы. Ответим непременно. Я почти нигде не бываю. Связана по рукам детьми и днем и ночью. Вот Юра приедет! А когда он приедет — не знаю. Библиотеку берусь собрать, но как отправить ее потом — вот проблема. Ты, наверно, уже свистнула друзьями, тебя завалят книгами. Е. Г.

…Ты не пугайся, что Мишка ругается. Это признак здоровья. А пилить его за плохой почерк ты вообще никакого морального права не имеешь — я в твоем последнем письме тоже половины не разобрал. Б. Р.

…Очень мне понравилось, как сын твой демонстрировал игру на барабане, как говорил с тобой («я не муравей, сам свой барабан донесу»), как здорово решает задачи, какой он «не теленок» — не сюсюкает, не липнет, не лижется. А ты все боишься своего с ним сугубо женского общения, боишься, что рядом с тобой он вырастет мямлей, с женским складом ума. А он мужчина! Все, что тебя волнует, со временем сгладится, и если не совсем, то это тоже характер и не худшие его качества для жизни. С оговоркой — при добром сердце.

После «Живи и помни» Распутина никак не приду в себя. Е. Л.

…Если найдешь, прочти «Долину грохочущих копыт» Г. Бёлля. С ума сойти! Какой чистый и сильный сюжет. И сколько счастья всякого могло бы быть…

А «Белый пароход»? Все дети в мире томятся одними чувствами. Они там, наверно, тоскуют по нашей рахметовщине, а мы по их тоске зеленой. Нельзя и без того, и без другого.

Я хочу поздравить тебя с приближающимся праздником 1 сентября. Юрка считает, что я одна тебе коллега из всех. Я так не считаю. Дело это чисто человечье — работа в школе. Надо жить для детей. Е. Г.

Лето прошло. Скоро 1 сентября. Ни удовлетворения, ни радости. Все то же чувство вины перед детьми. Может, Николаев прав? Вон он идет по коридору, высокий, худой, загорелый, и весело бросает на ходу: «Почему не здороваетесь, дети мои?»

Есть трудные дети, есть трудные взрослые. Николаев из числа трудных взрослых.

Когда при распределении в институте его спросили, где бы он хотел работать, он, не задумываясь, ответил: «В детском доме или в колонии». Ему подписали направление в интернат. И квартиру пообещали. Но когда молодой специалист приехал в Лесное, квартира оказалась занятой. Николаев пошел в гороно ссориться. И услышал: «Не нравится, поворачивай оглобли и езжай на все четыре стороны». И он уехал. Декан факультета посоветовал запастись официальной бумагой об отказе. Николаев подумал и вернулся в Лесное.

— Поселился я в бытовке на первом этаже спального корпуса, — весело вспоминает Николай Никитович. — Через три дня начали красить первый этаж, и я перебрался в комментаторскую кабину. Да, да, что вы смеетесь, в ту самую будку, что на школьном стадионе. Жил там, пока не похолодало. А похолодало, мне поставили койку в раздевалке, что напротив спортивного зала. Там теперь, Тамара Михайловна, ваш кабинет. Когда стало меня заливать, перебрался в комитет комсомола. Кстати, к тому времени меня избрали секретарем учительской комсомольской организации. Но в комитете, вы же знаете, очень холодно. И я переехал в библиотеку. Сдвинул стулья — и ничего, спал. Даже сны снились.

Через год в октябре дали мне однокомнатную квартиру. «Зачем?» — думаю. Ключи брать не хотел. Но сходили с Федором Викторовичем, поглядели, поприкинули, взяли машину, купил я диван, два кресла, телевизор, конечно. Хотя я, в общем-то, человек походный, белье стирать отдавал в интернат, пока не женился.

Приход Николаева в интернат напоминал вхождение космического корабля в плотные слои атмосферы. Он оказался прекрасным математиком. С детьми держался демократично, но всегда помнил о дистанции и старшеклассников на уроках называл только на «вы». Работал он самоотверженно, имел свои взгляд на воспитание детей, опирался на жесткую дисциплину и никогда не шел на компромиссы.

Но жизнь есть жизнь. И в живом общении, и повседневной практике его педагогическое кредо иной раз давало сбои, натыкалось на неприятие, вызывало бурный протест коллег. Часто он оказывался абсолютно прав по сути, но людей сердил и тон и жесткая прямолинейность. Дерзость его балансировала на грани бестактности. Николаеву помнили обиды, а промахи не прощали. Тогда он уходил из интерната. Возвращался, снова уходил.

Ему не исполнилось и тридцати, а он повторял: «Я приверженец старой педагогики». Что имелось в виду под старой педагогикой, можно было только догадываться. Но справедливости ради надо заметить: если со взрослыми у него возникали частые затяжные конфликты, то с детьми он, как правило, ладил. Хотя и с детьми был разным.

ЗАПИСЬ. СДЕЛАННАЯ НА САМОПОДГОТОВКЕ:

«Мы с вами, дети, постараемся все решить быстро и первыми придем в столовую. Надо обогнать 4 „Б“. Согласны?

— Так, Дениска, что ты у меня придумал? При чем тут коровы? Не можешь устно посчитать, решай на черновике.

— Сережа, сядь ровно. Кто же лежит на парте? Сколько я могу тебя просить — не паши носом!

— Светланка, ну-ка, подвинься. Так… Так… Вот тебе и овечки, поняла? Хорошо. Теперь решай дальше.

— Сергей, ты сегодня не работаешь. Крупный ты все-таки хулиган. Что ты на меня так страшно смотришь? Я, что ли, виноват, что ты сложить не можешь?

— Дениска, неужели не решил? Ой стыдно мне за тебя! Здесь скобки ставить нельзя.

— Володя! Ты чего в затылке чешешь? Сейчас подойду.

— Кто закончил, может почитать книжку, а я буду проверять тетради. Дусенька получила „пять“ сегодня. Умница!

— А у тебя, молодой человек, просто безобразно написано. Опять не отчеркнул поля? Скоро я на тебя рассержусь. Завтра так напишешь, поставлю „два“.

— Саша! Какой ты все-таки бессовестный — всем подсказываешь.

— Сережа, подними голову. Что-то шумно у нас, дети мои. Это что за каракули? Пишешь хуже меня. Завтра поставлю „три“, а сегодня пока „четыре“.

— Андрей сегодня балуется. Решил? Молодец!

— Остается три минуты. Ой, Светка, как грязно. Тройка, извини, больше не могу. Сколько клеточек поля? Пять, правильно, а у тебя?

— Закончили. Убрали все со столов. Строимся».

ИЗ ДНЕВНИКОВЫХ ЗАПИСЕЙ:

«К десяти вечера пришла на отбой. На месте не оказалось только Гены. Мальчик недавно из колонии и каждый день ходит за мной: „Тамара Михайловна, давайте я паспорт получу, а?“ Свидетельства о рождении у Геннадия нет, только справка об амнистии, и ему не терпится поскорее от нее избавиться.

— Мальчики, кто знает, где Геннадий?

— Они с Николаем Никитовичем слегка объяснились.

— Что значит объяснились?

— Да-а, — тянет Саша. — Гена сегодня вырубил свет в столовой и на кухне. Ну, Николаев его отругал. Вы же знаете, как он это умеет. Гена заплакал и сказал, что сбежит и в школу не вернется.

— По-вашему, Николаев должен был его по головке погладить?

Мы с Валерой и Сашей отправились на поиски. Гена мирно сидел на заросшей травой скамейке.

— Ты что, всю ночь собрался здесь сидеть?