Роман о Лондоне
Шрифт:
«Хорошо вам говорить, князь!» — Слышал он снова крик Барлова. — Вы хотите сказать, князь, что революция — мировая победа, великое завоевание и для России, не так ли?
Да, да, это огромное событие, бормотал Репнин. О ней, об «Авроре» сейчас знают не только там, где помнят Цусиму, — в Японии и в Азии, о ней знает весь мир. На всех пяти континентах. Значит, «Аврора» отомстила за старую русскую пушку, слышал Репнин издевательства Джона. Ее победа прогремела по всей земле — смеялся Джим. Какой величественно-спокойный, прекрасный голубой крейсер — ликовало в душе Репнина. Ты ударил по Петрограду, но твой залп разнес славу этого города дальше, чем все, что свершалось в нем дотоле.
«Да здравствует «Аврора»! — весело кричал Барлов. — Слава! Слава!»
Как сквозь сон, на далекой чужбине любовался бывший царский юнкер военным кораблем, будто всегда держал его сторону, будто не был среди монархистов, чудом избежавшим в Одессе смертной казни.
Крейсер уцелел в Цусимском проливе, чтобы принять участие в более важной битве. Репнин был не на его стороне. Он бежал из Керчи, унося с собой отчаянье и позор разгромленной белой армии. Белые боролись против России и не знали, что их снарядили на это Англия и Америка, французы и японцы, итальянцы, румыны и греки. Они рассыпались, словно мусор, по целому свету. Скоро все в бесславье перемрут, хотя то, в чем они согрешили, они сделали из любви к бывшему Петрограду, к бывшей России.
«Да здравствует «Аврора». Их дети будут ее приветствовать.
В конце этого лихорадочного разглядывания альбома перед ним открылась фотография, залитая светом множества гигантских люстр. Казалось, он вместе с покойным Барловым очутился в огромном зале на балу Преображенского полка. А по сути дела это была некая исполинская, холодная усыпальница. Фотография изображала Георгиевский зал Московского Кремля.
Создавая этот зал, архитектор явно видел перед собой римский Пантеон и тому подобные сооружения. Поддерживающие потолок мраморные колонны повторяли пережившие тысячелетия античные колоннады. Справа и слева в военном строе располагались огромные плиты, между которыми, словно зеркала, светлели проемы. На мемориальных плитах, достигающих верхних сводов потолка, были выбиты имена воинов, удостоенных великой чести носить орден Святого Георгия за беспримерную храбрость, проявленную во имя ратной славы России. Огромные люстры горели в этом зале так ярко и излучали столько света, что даже при взгляде на фотографию Репнин был ослеплен.
Он не мог прочитать ни одного имени.
Имена героев были записаны столбиком, один под другим, как в поминальных списках, навечно. Величественное, торжественное настроение, которое пробуждала в человеке эта гробница, было связано не с ее роскошью, не с мрамором и украшениями, а с ослепительным светом и нескончаемой вереницей имен, врезанных в камень. Имен тех, которые среди миллионов павших за Россию воинов были записаны на вечную память.
И хотя это был памятник старой царской России, революция его не осквернила, его не уничтожили, не скрыли. Мертвых оставили в покое. Разглядывая фотографию, эмигрант был потрясен до глубины души. Армии поменялись ролями. Миллионы людей пали и в последней войне. Миллионы безымянных русских людей пали, защищая ту же самую страну. Репнин не отрывал взгляда от фотографии. Капельки пота выступили у него на лбу.
«Хорошо, хорошо, князь, — слышал, как из какого-то другого мира шепчет ему на ухо Барлов — кавалер ордена Святого Георгия всех четырех степеней. — Я уже уехал, но оставьте для меня открытые двери. Это единственный смысл моей жизни», — шептал он по-русски.
НАПОЛЕОНЫ НА СТЕНЕ
В следующую субботу, рано утром в маленькую тихую деревушку Репнину принесли большое письмо из Америки. Он расписался в его получении, и почтальон ушел.
Ожидая утренний чай, Репнин читал письмо, но Мэри не появилась, и к нему никого не прислали вместо нее из соседней гостиницы.
Письмо было очень грустным. Более грустным, чем предыдущие. Надя сообщала, что перестала шить кукол. Не шьет ни петрушек, ни русских балерин, ни Нижинского, ни Анну Павлову. У Марии Петровны дела плохи. На днях они собираются поехать отдохнуть на свежий воздух, в курортный городок, подальше от Нью-Йорка. У Марии Петровны много неприятностей с бутиками, а полиция, неизвестно почему, наводит сведения, и о ней, Наде. Им сообщено, что продлить пребывание Нади в Нью-Йорке невозможно. Что-то разнюхивают и о нем. Ерунда какая-то. Мария Петровна говорит, что все это происки здешнего Комитета, связанного с комитетом в Лондоне. Им уже известно о случае с Крыловым. Тем не менее Надя постарается регулярно писать ему и в августе, и в сентябре и не теряет надежду, что им удастся выхлопотать разрешение на его приезд в октябре.
Они обе мысленно осеняют его крестным знамением.
Так как ни Мэри, ни кто другой не появились с чаем, Репнин принял душ и спустился в гостиницу. Он заказал чай, копченую рыбу и колбасу. Чувствовал себя непроспавшимся и без конца зевал.
К столику подошла сама хозяйка и сказала, что нет ни рыбы, ни колбасы. Могут предложить ему лишь чай. Потом сообщила: ее дочь Мэри увезли в больницу, и в ближайшие дни Репнин должен от них съехать, потребуется немало времени, чтобы дочь окончательно выздоровела, и комната нужна для нее.
Они просят их извинить. Такого никто не мог предвидеть. Она очень сожалеет. Джонса она уже поставила в известность. Как ни странно, Репнин выслушал ее спокойно, и ей даже показалось, что сообщение о необходимости освободить комнату воспринято им с радостью. Ответил, он не знал, что занимает комнату их дочери. Ему об этом ничего не было сказано, но он постарается переехать как можно скорее. Может быть, уже через два-три дня — просто он не думал, что комната понадобится так срочно. И хоть Репнин понятия не имел, куда ему податься, он сделал вид, что охотно сделает все, что от него требуют.
В течение дня он безуспешно пытался связаться по телефону с Джонсом, но Джонса в Доркинге не было. Только на следующее утро позвонил сам Джонс и сказал — ему все известно. Да, с квартиры надо съезжать. Так решила леди Лавиния. Мэри, бедняжка, разболелась. Если хочет, он может пока переселиться в Бокс-Хилл. Графиня найдет у себя для него комнату. Кроме того, Джонс сообщил, что Репнина уже два дня разыскивает какой-то странный поляк, утверждающий, будто они с Репниным старые друзья. Он, Джонс, вынужден был в конце концов дать поляку его адрес. Поляк сказал, что должен встретиться с Репниным лично.
После полудня Репнин услышал назойливый гудок автомобиля прямо под своим окном. Потом машина затормозила у гостиницы и утихла. Сквозь подернутое каплями дождя стекло Репнин рассмотрел черный кабриолет.
Он решил спуститься вниз, причесался и надел пальто. Пока неловкими пальцами застегивал его, в коридоре, на лестнице послышался глухой стук шагов. Не ритмичный. Человек явно волочил одну ногу. Потом он услышал скрип протеза. Это было страшно. По деревянной лестнице подымался человек без ноги, человек, потерявший ногу. Скрип протеза напомнил ему скрежет подъемных кранов на строительной площадке возле храма святого Павла в Лондоне. Значит, это Ордынский?
Поляк тяжело поднимался по лестнице.
Дверь открылась, и Репнин увидел своего старого друга, пана Тадеуша. Он поспешил ему навстречу.
Поляк сказал, что разыскивает его уже несколько дней. Слышал об отъезде Нади. Куда это Репнин запропастился? С трудом его удалось найти. Графиня Панова лично распорядилась дать адрес. Он знаком с этой старой, отменной дамой. Она много помогала полякам, помогает и сейчас. От графини он узнал также, что Репнин бывает в ее доме. Ордынский с интересом рассматривал жилище Репнина. Ему сказали, что Репнин выехал сюда летом отдохнуть. Значит, он здесь отдыхает? — спросил, ухмыльнувшись.