Чтение онлайн

Но долго раздумывать об этом не пришлось, ибо в тот момент, когда Хеннинен решил перевести дыхание, перед тем как перейти к следующей части своих излияний, послышался ужасный визг, а сразу за ним целая очередь практически беспрерывной ругани и крика.

По счастливому стечению обстоятельств, именно в этот момент одна из машин, стоящих на остановке такси, то ли испугавшись крика, то ли устав ждать, уехала, вследствие чего следующая за ней машина включила фары и передвинулась на одно деление вперед. Безусловно, такое стечение обстоятельств можно назвать счастливым лишь для стороннего наблюдателя, которому на мгновение вновь открылся вид на архитектурное многообразие пейзажа и того, что творилось на его фоне, саму же сложившуюся ситуацию никак нельзя было назвать лучезарной. Лишь через пару секунд удалось опознать в этой не то стычке, не то драке, разыгравшейся под затихающим дождем, семейную междоусобицу, которую по непонятным причинам решили вдруг выставить напоказ или просто вынесли проветриться. Времени для внимательного изучения не было, но его хватило, чтобы понять, что мужчина и женщина были примерно средних лет, хотя, конечно, вывод о возрасте был сделан не по количеству годовых колец на лице, а скорее на основе применяемой ими ругани и с учетом активного использования ими хватательных конечностей, что, безусловно, указывало на продолжительный характер взаимной ненависти. Они кричали, размахивали руками и даже плевались друг на друга, но потом такси выключило фары, и снова наступила темнота.

Однако буквально за секунду до наступления темноты все же можно было успеть заметить, как мужик со всей дури влепил женщине пощечину, после чего в воздухе на какое-то время повис противный шлепающий звук, который хотелось тут же непременно с себя стряхнуть.

— Вы это видели! — закричала Густав и дернула Маршала за рукав. — Он ударил ее, видели?

— Ну и хрень, то есть видели, конечно, — сказал Маршал и встал. Но его на мгновение как будто панически парализовало, бывает так, когда уже думаешь, что идешь, а потом вдруг обнаруживаешь, что все еще стоишь на месте.

— Может, нам как-то вмешаться? — спросил Жира. Он с трудом выдохнул из себя этот вопрос, но в тот же момент, вероятно, подумал, что сейчас, пожалуй, не самое подходящее время, чтобы сидеть и раздумывать, поэтому он тут же встал, но выглядел при этом очень испуганно, насколько в темноте это вообще было видно.

— Да, — сказал Маршал, — то есть да!

Хеннинен вдруг как-то молниеносно выпрямился, словно внутри у него распрямилась какая-то пружина, и, ни слова не говоря, проворно, точно какое-нибудь парнокопытное, запрыгал между пустых столов и скамеек к улице.

Ему надо было преодолеть всего каких-то метров сто, и эти поспешно-частые, как шов швейной машинки, шаги, казалось, даже асфальт превращают в сборку, а когда он был уже где-то на полпути, случилось так, что всевидящий постановщик, о существовании которого время от времени все же приходилось догадываться, а порой и проклинать его, так вот, этот постановщик словно бы вспомнил вдруг про публику и прислушался наконец к ее желаниям и потребностям: электричество вернулось, и над Хенниненом зажглись фонари, освящая его путь, который он проделывал, попеременно потряхивая всеми частями тела, словно в нем просыпалось какое-то древнее млекопитащее. Одновременно с этим краем глаза удалось заметить также, что свет включился не только на улице, но и в баре, что там на столы опасным пространственно-проблемным посетителям уже успели поставить свечи, и, несмотря на то что с геополитической или какой-нибудь другой осмысленной точки зрения отключение электроэнергии продолжалось ничтожно малое время, все равно возвращение света казалось чем-то удивительным и неожиданным, по крайней мере, в Лауре это вызвало такую бурю ликования, что она во все горло закричала «ура!», однако тут же вспомнила предшествующую этому неприятную ситуацию, посуровела, словно бы вернувшись к исполнению служебных обязанностей, поднялась над столом и обратила взор в сторону ссорившихся.

Смотреть туда было не очень-то приятно. Почему-то вспомнилось, что все предыдущие попытки Хеннинена кого-то поддержать или куда-то вмешаться ни разу в известном прошлом не приводили к какому бы то ни было положительному результату, каждый раз все заканчивалось как минимум публичным скандалом или, что хуже, дракой. Так случилось, что и на этот раз ситуация очень быстро стала принимать силовые формы. Хеннинен к этому времени уже подошел к ругающимся и пытался уговорить их помириться; делал он это тем же проверенным и несрабатывающим способом, все было видно до противного четко, как при замедленной съемке, для начала он стал похлопывать мужика по спине, полагая, очевидно, что это очень даже по-приятельски, после чего мужик отпрянул назад и заорал, мол, какого хрена ты вмешиваешься в чужие дела, но Хеннинен как-то не принял во внимание этот крик, а продолжал вмешиваться, решив, по всей видимости, взять женщину под свою защиту, и, слегка приобняв за плечи, стал отводить ее как бы немного в сторону от мужика, однако намерение помочь и желание защитить привели лишь к одному результату: женщина неожиданно ударила Хеннинена по голове каким-то предметом, который держала в руках, это был некий бесформенный и сморщенный предмет, напоминающий по внешнему виду внутренний орган или пузырь, с бамбуковыми, похожими на голые кости, ручками, слишком большой для дамской сумочки и скорее напоминавший баул.

Удар сумочкой на, так сказать, общей шкале насилия не стоял в разряде действий, опасных для жизни человека, а потому реакция Хеннинена на начавшуюся вслед за этим позиционную войну была куда более основательной, чем просто испуг. Ссорившиеся замерли перед Хенниненом, подняв руки в забавную, но все же довольно грозную боевую позицию, и стали изрыгать практически непрерывные очереди зычных ругательств. Они как бы нашли наконец с помощью Хеннинена общий язык, который отчасти был также свидетельством их незыблемой веры в силу и мощь командной борьбы, так что теперь настал черед беспокоиться о здоровье Хеннинена, и, несмотря на то что все за столиком давно стояли, только Эрно сумел найти в себе силы перейти к действиям и бросился бежать; за ним без лишних препирательств потянулись и остальные. Как-то еще за столиком удалось заметить, что Эрно, черт его знает по какой причине, время от времени с интересом поглядывает на Хеннинена; не то чтобы он очень открыто это делал, скорее это чувствовалось интуитивно; как бы то ни было, сейчас он спешил на помощь тому самому Хеннинену, и это казалось настолько правильным и само собой разумеющимся, что даже не воспринималось, как какое-нибудь там удивительное благородство.

Как только некий временный застой был таким образом успешно преодолен, события стали сменяться с молниеносной быстротой, неизбежно приближая развязку и ее возможные болезненные последствия. Как-то так случилось, что за очень короткое время в это сиюминутное событие вплелись неким загадочным полушерстяным образом все происшествия уходящего дня, словно раскрыв тем самым трагический тайный замысел, и это было настолько подло и низко, что даже участвовать в этом не хотелось, во всем этом дне, но теперь уже глупо было упираться рогом, в самом конце, когда все спорные решения так или иначе возвращаются к своим спинномозговым началам, все эти непредсказуемые передвижения посреди тихого и размеренного христарадничества, как, например, сейчас, когда всем табором бежали по мокрому хлюпающему асфальту в направлении этой несчастной остановки такси, которая, как оказалось, и является действительным эпицентром всех событий, хотя глупое самомнение и старается перетянуть эту роль на себя. И все же во время этой короткой перебежки удалось обратить внимание и на то, что происходило вокруг: дождь теперь совсем прекратился, а фонари, как уже говорилось выше, зажглись, иными словами, жизнь продолжалась в своих, можно сказать, привычных пределах, черные стены похожих на каменные глыбы домов вспыхнули маленькими светлыми прямоугольниками, улица ожила и задвигалась, наряду с бегунами зашелестели колесами все, за исключением одного, таксомоторы, их, пожалуй, совсем не радовала возможность стать свидетелями того, как разрешиться в скором времени эта напряженная шахматная позиция, по всем признакам грозящая перейти в жестокое человекоизбиение, и тут уж никак нельзя обвинить их в трусости, ибо возможное развитие событий включало вероятность того, что все эти драчуны вдруг в какой-то момент сорвутся и бросятся по машинам, приводя салон в негодность своими к тому моменту уже абсолютно грязными, потными, кровавыми лохмотьями и всевозможными испражнениями.

Уже на остановке стало ясно, что Хеннинену, скорее всего, удастся спастить. Его противники все еще стояли перед ним и шипели, но и они вынуждены были смолкнуть и перевести взгляд по причине приближения целой группы сподвижников. Эрно шел впереди и выглядел очень грозно. «Какого хрена», — спросил он у мужика, на что тот прорычал в ответ: «А сам какого хрена», вся прибывшая компания тут же была готова включиться в процесс аргументации, но зарождающемуся ору не суждено было набрать силу, ибо, не успев толком даже начаться, он внезапно оборвался до полной, ужасающей тишины, причиной которой стало появление из-за угла группы спешившихся байкеров-великанов, которые, независимо от того, что там произошло на месте аварии и кто в ней был виноват, как-то до боли в мышцах напоминали именно тех самых великанов.

— Вот сейчас я умру, — прошептал Маршал.

И кто знает, были ли они как-то связаны с этими байкерами, но, как бы то ни было, Лаура, Густав и Эрно очень быстро смотали удочки. Просверкав пятками, в полном смысле этого слова, метров десять, они схватили единственное оставшееся на остановке такси. Водитель, видимо, тут же понял, что клиенты спешат, и, круто развернувшись на дороге, так резко газанул в сторону центра, что колеса бы и правда демонстративно взвизгнули, если бы покрывающий асфальт водный поток этому не воспротивился.

Однако внимательно разобраться с данной звукорежиссерской проблемой времени не было, потому как и своих было хоть отбавляй. К месту события уже прибыли тугие, плотно набитые мышечной массой кожаные жилеты, числом четыре, при взгляде на которые подумалось, что они-то уж точно не побрезгают никакими мерами наказания, независимо от того, кого и в чем обвинят. Никто из оставшихся не делал никаких видимых попыток к бегству, так и стояли, три плюс два, где два — та самая ссорившаяся пара, которая теперь тоже застыла на месте в испуганно-уважительных позах, и вся эта скульптурная композиция стояла довольно долго, пока наконец один из кожаных чудовищ не произнес: «Ну, парни, зашибись».

Точнее, он произнес другое слово, которое, конечно, тут же вызвало необходимость тщательного раздумья над тем, что бы оно могло значить. Пожалуй, самым приятным выводом было бы решить, что кожаные просто так по-доброму и совсем незлобно шутят, но эту версию пришлось почти сразу же отмести, во-первых, потому, что даже интуитивно она с каждой секундой казалась все менее реальной, а во-вторых, по той причине, что непонятно откуда на тротуаре вдруг появилась панически завывающая полицейская колымага, из которой, конечно же по закону всеобщей подлости и подлой неизбежности, вылезли те самые полицейские, которые днем столь серьезно отнеслись к заднице Хеннинена.