Чтение онлайн

Что заставило Сергея взять окурок, он объяснить не мог, сунув его в рот, он прикурил от спички, что зажёг Седой. Но сделав вдох, закашлял, аж до слёз. Седой взял из его рук окурок и затянулся.

– А ты, я вижу, правильный пацан. Не сказал, что не куришь, не побрезговал гнилых зубов Седого. Уважуха! Хорошо начинаешь жизнь в неволе, сынок, – докуривая окурок, произнёс Седой, хитро прищурив белесые глаза.

– У меня срок большой… – зачем-то сказал Сергей.

– Мокруха что ли? Кого замочил? – спросил Седой.

– Я никого не мочил. Меня подставили, – устало ответил Сергей.

– Это они могут. Вот… почему-то я тебе верю. Петюня? Когда баланду принесут? – обернувшись к конвойному, спросил Седой.

Парень сидел на единственном стуле за пределами решётки и дремал, хотя ни сидеть, ни тем более спать, не полагалось. Петюня открыл глаза и вяло посмотрел на Седого. Потом лениво поднял руку и посмотрел на часы на запястье.

– Седой? Вечно тебе невтерпёж! Ещё целый час есть! – недовольно высказался Петюня.

– Так жрать охота! Ладно, обойдёмся… на вот, ешь. С этими архаровцами, скоро живот подпирать, – вытащив из брезентовой замызганной сумки, типа вещевого мешка, куски хлеба и колбасы, протянув Сергею, сказал Седой.

Сергей вспомнил, что Шершень и ему положил в сумку поесть, сказав, что он его ещё благодарить будет, когда Сергей попытался отказаться. Он и не знал, что родители ему принесли передачу, зная, что скоро его увезут из города. Полина и тёплые вещи зачем-то положила, не зная того, что на зоне своего носить нельзя. В общем, передача, о которой он так и не узнал, не дошла до Сергея. А Шершень положил ему сухари и печенье, палку колбасы и кусок буженины. Хлеб Шершень с ужина оставил и тоже сунул в сумку Сергея.

– Удачи тебе, Серый. Надеюсь, на зоне выдюжишь. Давай, будь здоров, не кашляй! – напоследок сказал Сергею Шершень.

Поблагодарив его, Сергей простился и с Дикарём, потом вышел из камеры, с тем, чтобы никогда с этими людьми больше не встречаться.

Сергей вытащил из своей сумки всё, что там было и положил перед Седым. Но с ними в клетке сидел ещё один арестованный.

– Наверное нужно угостить… – начал Сергей, отламывая кусочек от хлеба, но Седой резко положил огромную руку на его руку.

– Ты даже смотреть на него не смей! Видишь, особняком сидит? Опущенный он… не обращай на него внимание, он своё место знает, – с аппетитом начиная есть, сказал Седой.

Сергей вспоминал, где же он читал или слышал это слово, "опущенный", но никак не мог вспомнить.

– Простите… а что это значит? – осторожно, совсем тихо, склонившись к уху Седого, спросил Сергей.

– Хм… птенец ты ещё, необстрелянный. Но ты говоришь, срок у тебя большой? Что ж, научишься потихоньку. Петух он! Теперь понял? – громче ответил Седой.

Мужчина, лет сорока пяти, худощавый, жилистый, с бегающим, испуганным взглядом, съёжился и опустив голову, забился в угол клетки. Сергей никогда не видел таких… в смысле, опущенных, ему стало не по себе. Рука, с хлебом и колбасой, повисла в воздухе. Видимо, взгляд у него был тот ещё, Седой засмеялся.

– Таких гнид на зоне хватает. Пусть скажет спасибо, что на него платье женское не надели. Ладно, не обращай внимания, ешь. От голода уснуть не сможешь. А нам ещё ехать трое суток, – сказал Седой.

– Седой? Поделился бы шкерой, что ли! – услышал Сергей из соседней клетки, разделённой плотной стенкой.

– А сам не зашкерился, что ли? На вот, держи, Глухарь! – подойдя к стене и просунув руку с едой через решётку, ответил Седой.

Протянутая навстречу рука, быстро перехватила хлеб и колбасу.

– Видать, твой сосед, пассажир надолго, а? – спросил Глухарь, с полным ртом.

– А ты, значит, уши развесил, сучонок? Не твоего ума дело! Сядь и заглохни! – рявкнул Седой.

– А ну! Разговорчики! Чего раскудахтались? – войдя в вагон, спросил старший из конвойных.

– Ты бы за базаром следил, начальник… правильные слова говорил, сам знаешь, что бывает за такой расклад, – без страха, высказался Седой.

– А ты что? Авторитет тутошний, чтобы меня жаргону учить? – спросил конвойный.

– Чё время зря тратить? Если гниль сгнила, пользы нет, – ответил Седой.

Конвойный, кажется, не понял смысл сказанного, демонстративно сплюнув, он вышел из вагона. А на рассвете, его нашли убитым острой заточкой в горло. Никто не мог понять, кто это сделал. Клетки были закрыты, оттуда выйти никто бы не смог, если бы подумали на Седого, который накануне говорил со старшим конвойным. На станции, тело старшего конвойного накрыли и вынесли из вагона.

Через некоторое время, в вагон вошли четверо в форме и открыв клетку, в которой сидел Седой, стали бить его дубинками. Седой не издал ни звука, прикрыв руками голову, он лежал на полу вагона, подобрав под себя ноги. Били довольно долго, потом, так же молча ушли.

Вместо убитого старшего, пришёл другой, с яростью стуча по решётке, он орал, чтобы все сидели тихо, иначе… а что иначе, он так и не договорил. Седой поднялся, как ни в чём ни бывало, смачно сплюнул кровью на пол и сел на скамью. Но ничего говорить не стал, молча глядя в одну точку.

В вагоне стояла духота, дышать было тяжело. Сергей вспоминал ванную комнату, пляж на берегу Балтийского моря, как он с разбега нырял с обрыва и плавал… плавал долго и наслаждался водой. Сергей, сидя на скамье, подолом грязной уже футболки вытирал лицо и шею от постоянно выступающего пота. Баланду есть он не стал, Шрам как-то говорил ему, что в баланду подмешивают гормоны.

– Чтобы у тех, кто находится в заключении, не возникало желания иметь бабу. А тебе, тем более, срок намотали, мама не горюй. Ведь выйдешь импотентом в тридцать шесть лет. А на зоне, картошку вылавливай отдельно, её можно будет пожарить, повезёт, может и мясо найдёшь в баланде. Баланду выливай, не пей её. Ничего, братишка, там тебя научат жизни, – так Шрам ему тогда и сказал.

Сергей был молод, возраст, когда хочется постоянно есть, организм здоровый, с естественными потребностями. Сергей вдруг подумал, что никогда не был в близости с девушкой. Так, целовался пару раз… неумело, правда. Плакать Сергей не умел, отец говорил ему, что мужчины не плачут. Но от безысходности и обиды, у него пошли слёзы. И чтобы их не видел Седой, он отвернулся к стене, сделав вид, что спит.

Иногда, сквозь сон, Сергей слышал, как поезд останавливался, потом, пыхтя, набирал скорость и вновь двигался вперёд. Он не знал, куда он едет и что его ждёт. Конечно, где-то в глубине души, ему было страшно, но ещё он понимал, что должен выстоять и не сломаться, должен терпеть долгие восемнадцать лет. Хотя Шрам и говорил ему, что отсидит он, быть может, лет десять.