Чтение онлайн

Решай же. Я буду ждать этого решения до Рождества. Буду тебе писать, буду добиваться возможности тебя увидеть. С Новым Годом мы должны кончить эту муку. Что будет со мной, если утрачу тебя, — не знаю. М. б. буду стремиться уехать на Родину. М. б. — все кончится для меня, как это ни тяжело, ни кощунственно в отношении тебя, моя голубка.

У меня сейчас снова — боли. Это, я знаю, от «событий». Я сгораю на этом огне, — невольно, да, но это твой огонь.

Люблю тебя. Целую. Благословляю за то малое счастье, что ты даешь мне в письмах. Господь да сохранит тебя.

Твой Ив. Шмелев

64

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

25. Х.41 1 ч. 40 дня

Дорогая больнушка моя, весь с тобой, всегда! Ты больна, надо определить — чем. Твои сны — больные, слишком они красочны, блестят. Это всегда в болезни. Болезнь — следствие _в_с_е_г_о: и от чужого климата (ужасная Голландия!), и от сложившейся так горько жизни твоей, и от _р_а_з_л_у_к_и. Ты _н_а_ш_л_а_ меня — и нет меня. Не меня, а _с_е_р_д_ц_е, любовь мою. Заставь сделать общий анализ. Для твоего покоя — на все готов. Вчера послал письмо, — беру его назад. Я буду ждать тебя, не стану торопить, примирюсь с горькой долей, — только окрепни, моя святая, мое счастье, моя несбытка! Чтобы не огорчило тебя вчерашнее письмо, это посылаю par expres, — не могу иначе, а то ты измучаешься. Меня сегодня взметнули твои строки (два письма expres). Бедняжка! Чего бы только не сделал для тебя! Что пользы, если стану укорять — жалеть, что ты с собой сделала, на что отдала жизнь, с _ч_е_м_ связала! Теперь — бесцельно. Не прощаю И. А., что он не воспрепятствовал, _в_с_е_ зная! Это ужас! Так замуровать себя, и во-имя че-го! Видишь, я угадал, сказав о голландцах, о высоком % психиков, о яде мешаной крови! «Драма в детстве»! У многих из них такая «драма», — кровь гиблая! За что — тебе-то?! Конечно, это повод для развода, очень веский, но… _э_т_о_ может длиться долго. Но больше всего мне больно — недуг твой. В _т_е_х_ условиях ты не оправишься. И ничего не могу придумать, чтобы спасти тебя. Живи, прикованная… — я с тобой скован, я буду пытаться _у_й_т_и_ в работу, пока… — знаю, что мой роман «Пути Небесные» — не будут светлы, — слишком я придавлен. Нет, я не враг твой: мне больно только, очень больно, все. Буду добывать разрешение на поездку. Но ведь ты не будешь в силах приехать, где я буду! Ну, допустим, — ну, приеду в Arnhem… не в Schalkwijk265 же Ваш, эту уездную щель, чтобы на тебя указывали пальцами! М. б. в Берлин? — писал я Квартировым, чтобы тебя позвали. Но ведь, пожалуй, и в Arnhem ты не приедешь. С больным человеком ты ничего не уладишь, а его nevrose только тебя погубит. Его ты не исцелишь, жертва твоя бесплодна. Теперь понятно мне: дать жизнь будущему у-ро-ду! — это кошмар. За мои «нервы» не беспокойся: испытаны, _н_е_л_ь_з_я_ больше их пытать, — не отзываются. Писал вчера — снова боли… Это — те же нервы, не от язвы, а — отражательные, от «вздутий», — не могу режим держать, такие условия (хлеб), но все есть у меня, с избытком, — могу делиться — и рад. Мое меню — даже роскошь. Русская «няня», 65 л., новгородка, — прекрасно готовит. На днях я угощал моего друга-доктора: салат, суп из потрохов, жареная курица, хорошее бордо (я не пью), блинчики с творогом, виноград, кофе. И это — случайно [вышло], к такому часу забежал доктор. Мясо — 4–5 раз в неделю (жиго, ветчина, бифштекс). Очень она меня жалеет, эта «няня», что _о_д_и_н_ я на свете. Она ходила за дочкой ген. Слащова266, убитого в Москве большевиками. Как я _ж_и_в_у_ тобой, Олёк мой! Все смотрю, смотрю: _н_о_в_а_я..! — пишу твоим стило! Ты еще не знаешь, а я уже _н_а_п_и_с_а_л_ тебе (21.X). Чтобы ты знала, как я живу тобой, вот письма: после 25.IX, где я просил тебя связать церковно свою жизнь с моей, — я писал: 30.X — expres, 7 и 8 — expres (вернулись), 9 — expres, 10 — открытое, 11-го — закрытое (по твоему приказу я не посылаю ни заказных, ни срочных, только это письмо — как исключение, во имя твоего покоя). Дальше 15.X — закрытое, 16.Х — издательство послало, пока, 2 моих книги. Завтра (нет, в понедельник 27-го) — другие. «Старый Валаам» должен прийти из монастыря на Карпатской Руси. 17.Х — два, утром и вечером (Я почувствовал, как тебе нужно мое-твое сердце!), 20-го X — 2 закрытых и 3 открытых, из них одна старая, забившаяся в моем писательском хаосе. Бывало, Оля его улаживала, а я сердился, что мешает мне. Мой «хаос» особый, — для — «чтобы под рукой все было!» 21.Х — два закрытых утром и вечером, 23-го закрытое, 24 — два закрытых письма. Ви-дишь, Ольгушка?! — как я не пишу тебе! Я — исписываюсь — для тебя. Моя святая, Царица! Для всего света у меня уже ни-чего не остается. Все — лежит, ты все закрыла. Так… — я никогда, ни-кого не любил. Оля — особо, — она — детская любовь, перелившаяся в _н_е_о_б_х_о_д_и_м_о_с_т_ь_ _л_ю_б_в_и_ — очень тонкой. А к тебе — _в_с_е_ — и эта, «очень тонкая», и — _с_и_л_ь_н_а_я, требовательная, бурная, жгучая, и — _у_м_н_а_я, — от общего нам «искусства» — «к светлой дружке». Сердце должно подсказать тебе, когда и как — уйти от тяжкой атмосферы Шалквейка, — это _н_у_ж_н_о, спасай себя, во-имя большего, чем ты, я, наше чувство… — во-имя бу-дущего! и — того ценного в духе, что в обоих нас. Но — будь осторожна: психоз _с_в_о_б_о_д_е_н, безотчетно. Я теперь буду об этом ду-мать… — а, это моя судьба — думать, выдумывать, надумывать, — не открещусь. Но сидеть сложа руки — не буду, буду _и_с_к_а_т_ь, тебя.

— Сказать в письме о «Путях» — романе — невозможно: о «хаосе» — нельзя. Все еще _х_а_о_с. Кратко: в Дари все тонут. В 1-ой половине 2-ой части Дима — призрак, _ж_и_в_о_й, (видится Дари, встречи в поле, в парке, до…(!!)). Циник-доктор (не твой кавказец, а давно, до тебя, наметил) — атеист. Борьба Дари — и выход ее «на проповедь», духовный рост. Все слито с природой, (гимны), с бытом поместий, типы людские русские (от низов дО верха). Болезнь Виктора Алексеевича и первое «чудо» (стучится Оптина Пустынь). Первое посещение обители (старец Амвросий267). Появление _ж_и_в_о_г_о_ Димы. Грехопадение (июльский полдень, гроза). Крестный ход, в полях (будет раньше о «зачатии» — и тревоги Дари). Явление матушки Агнии (это начало смешения «неба» и «земли»). Не понятно тебе? Трудно — на словах, надо говорить — глаза в глаза, тогда услышишь сердцем. Отъезд Димы на фронт (он был ранен, а _н_е_ _у_б_и_т, был в отпуске — и уезжает.) Его гибель _т_а_м… Дари узнает, что она беременна. Ее переживания, — это самое важное в этой части, много света — и — ужаса. Эта часть романа кончается смертью мальчика, (на 2-м году). Должно дать любовь матери — тончайшую и — животную (ряд сцен!) — к ребенку, и — вой Дари. Это ряд сцен, меня страшащих, — одолею ли? Два — три посещения Оптиной. «О русском счастье». («Дворянское гнездо», Татьяна… — В[иктор] Ал[ексеевич] хотел бы вести Дари, — бессилен.) Тайна — чей ребенок — неизвестно ни ей, ни В[иктору] Ал[ексеевичу]… но читателю, [пожалуй], будет ясно. Тут очень трудно дать «намеки». Будто нет греха… для Дари… — явь в ней слилась с галлюцинациями, но сердце ее — _з_н_а_е_т, от кого. Тут интересное место — самоубийство юноши, в нее влюбленного, — художника, бывшего владельца «Уютовки». Ах, Оля, какая ночь у меня — в наброске: первая ночь Дари, (и игра звезд в зеркале), под Ивана Купала (приезд)! Там-то твое… гениальное! — «звезды глубоко тонут и в прудочке»!!! Новая фигура: няня, бывшая крепостная Варвары Тургеневой268, матери писателя. Много «знамений». Эта «няня» — символ русской женской души, очень здоровой, она очень влияет на Дари. Потеряв ребенка, пережив гибель «небесного супруга», Дари видит «оставленный „возок“». Надо его до-везти. 3-я часть романа — духовное обновление В[иктора] А[лексеевича] — Дари — попытка обновиться — атеиста-доктора, полупокоренного Дари, его покушение на Дари (страшная сцена, как бы «явление Ада — Дьяволу»). Гибель доктора. Но столько фигур, это нельзя в письме. Провал в 20 лет. (Это трудно для структуры романа.) — новое место. Новая Дари. Ее смерть (это по трудности — выполнимо ли?). Действие в Средней Азии, на туркестанской дороге, на р. Аму-Дарье. Сбылось пророчество старца Иосифа269. «А светлый конец найдешь, земной, на своей реке!» (Аму Дарья) Это такой должен быть _а_п_о_ф_е_о_з_ Святости, ее победы, чистоты, любви к людям (всенародное покаяние Дари!) Видишь мой «хаос»? Он уложится в форму в процессе работы. (Да, явление тигра в орловском поле!) Все — правда. Читатель должен _в_и_д_е_т_ь, как н_е_б_о_ слито с землей. Ну, милка моя… не могу больше, чувствую как в твоем сердце — и радость, и недоумение. Но твой Ваня-мальчик, (зови так, не Иван Сергеевич!) _з_н_а_е_т, _в_и_д_и_т_ вышивку на канве романа, и _д_о_л_ж_е_н_ одолеть — по-бе-дить! И с тобой — только с тобой, — победа бу-дет! Работы — на меньше года бы. Да, _з_н_а_ю. «Няню из Москвы» — я написал — в 3 месяца. Пусть попробуют такой рекорд поставить! Для «Путей» — мне надо любить, о-чень, безумно… — тогда роман будет насыщен тихой «страстью». 1-ая часть была в любви Олиной, но… мешала ей боль за нашего мальчика. Я ее заменил Дари, и Дари меня _б_у_д_и_л_а. Ах, Оля… это трудно объяснить. Я знаю, что в работе над II частью я буду грезить, гореть, м. б. _в_и_д_е_т_ь. Она будет связана тобой, про-ни-зана. Беря от меня силы, ты мне будешь возвращать их — удесятеренно. Да! Я буду о-чень тебя любить..! Но… будет ли все это?! «Пути» не могут быть оскопленными. К концу только — повеет _б_е_с_п_л_о_т_н_о_с_т_ь_ю. Кульминационный пункт — _з_а_ч_а_т_и_е. (Поляна, малина спеет. О, какой бунт красного, запахов…. — пожар крови!) Дари в этот один момент _в_с_я_ истает, отдаст все, что было в ней земного. Как бы — за этим — наступит ее «Преображение». Да, картина падающих звезд (28 [июля] Прохора-Никанора270). Ну, не кажется тебе, что я — полусумасшедший? Нет, это я все сведу в страстную симфонию.

О семье, о матери — в следующем письме. И на все отвечу. На твои чуткие слова — о музыке, живописи. Губки дай, поцелую. Ты — новая у меня под стеклом, — необычайна. Все уже дано в письмах, они в дороге. Все. Ты — Царица, так напомнишь, в миг какой-то, — Императрицу! Оля, все, все для тебя, всему покорен, — только _ж_и_в_и! победи болезнь! ничем не тревожься, деточка, кровка моя родная, — все для тебя, скую себя твоею цепью, сломаю боль свою, — будь же здорова, я пошлю «селюкрин» — очень важно. Можно? Напиши. Антигриппал прими. Я принял, и болел бронхитом только два-три дня. Много дал тебе письмами, увидишь. Ка-ак я тебя _в_и_ж_у! Божий дар Ты мне. Как жду..! как…. — не скажу. Целую, всю. Уже ничего не помню. Отвечу. Не пишу больше, чтобы не вернули. Благодарю за ласку! Ив. Шмелев

[На полях: ] Если бы захватил m-r Т[олена] — послал бы тебе мое колечко, черной эмали, бриллиант.

Совсем не тревожусь за Россию! Освятится!

Не надо ли тебе денег? Я пошлю на Сережу, если разрешат, или на Марину.

Целую ручку у мамы.

Как я восхищен тобою — _н_о_в_о_й!

Не захватил голландца!

Как я хочу тебя, видеть, слышать тебя, баюкать! Ах, Оля… — а дни уходят.

Получила — меня от Мариночки? опять торгуют мои авторские права!

65

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

22 окт. 41 г.

Вчера письмо Ваше от 10-го окт.

К нему мне нечего добавить. Вы знаете, что Вы там и как писали. Но я скажу Вам все же, что я все увидала, все поняла.

Вы не оставили _н_и_ч_е_г_о, что могло бы больно уколоть меня.

Сердце мое, открытое Вам мною просто и без затей. — Вы как бы бросили в помойку, в сорный угол… в котел общий, где варятся _и_г_р_а_н_ь_я_ в чувства, кипя словесной пеной наших эмигрантских тетей. (Я часто таких видела: одна мне показала письмо свое, оставившему ее… «другу»… «я стою у последней черты», а когда я спросила, что это значит, — так сама не знала и призналась, что «просто хорошо звучит».)

Зачем ты это сделал?

Ты, именно ты не мог не видеть, не осязать, положенное тебе в руки, живое мое сердце!

Зачем мое святое читаешь, хочешь читать, наоборот?

На зов мой приехать… «слышу не приезжайте!» Ведь Вы не верите этому сами!! Не можете верить!

Вы не поняли мое: «я не могу приехать, и это мне большое горе»??

Да, «тети» тоже могут это, но разве Вы-то не различили?

Ты не оставил ничего, что больно могло бы резать. «Осколки»-то Ваши в меня швырнули, — «осколки», сделанные самим собою!..

О «Путях Небесных» даже… «они убиты, нет не Вами, — мною, моей ошибкой». И… «это мне награда, от читателя. Не от читательницы». И _э_т_о_г_о_ Вы не оставили мне! Хоть и говорил вначале письма как о «читательнице чуткой, хотя бы только». Нет, этот «бабий», «тонкий», «знаток», — он ценит… и это Вам «ценнее, чем читательница».

Правда ли это?

…«бабы из приличных». Чем определяете Вы «приличность»? Классом?.. «Котлеты… по 6 минут на каждую…» Даже деление произвели: 30: 5 = 6!..

Что это? Вы — роковыми словами швырнули в мою душу: «теперь уже поздно, не надо объяснений», «это письмо последнее», и«…Ваших 33 письма!» И… много еще! Если Вам дорого _т_о, ценное, большое, — не надо так!

Не нахожу я объяснений тому, что породило это в Вас! И вот и с розой: я в муке за тебя, что больно тебе было бы подумать, не плакала ли я, — по себе судя, — я писала: «это не слезы — вода из розы». Это и было так. Как же ты-то меня колол за это?!

Ты ничего не пощадил, чтобы меня изранить. Даже, узнав все из того же от 2-го, о том, что «свежи у меня еще краски», — воспел бледность лица,

_г_о_р_я_щ_е_й_ _и_з_н_у_т_р_и, Ирины!

Мое больное, самое больное, о сожженных моих портретах, там, в России, о разбитой моей мечте большой, о всем з-а-д-а-в-л-е-н-н-о-м во мне… Вы и это не пощадили.

Ирина — художница, у нее «прекрасные этюды».

Да, у меня их нет. И _н_и_к_о_г_д_а_ не будет. Я никому об этом здесь не открывала, — тебе про эту боль сказала, робко… не сразу доверилась.

А ты?.. Ириной бросил?

Я не ревную. Ревности здесь нет места. Ваше, да и мое, — я ставлю выше.

Чтоб Вы не поняли, _к_а_к_ это будет больно? Нет, ты знал, как ты меня изранишь! И это ты, — понявший с полувздоха тоску Ирины!..

Я все тебе открыла, — ясней нельзя!

Мое все сердце я отдала тебе, а ты… ты, в твоих руках его, горячее, имея… хотел сам, сам хотел увидеть его… это горящее… увидеть камнем!

Ты вдруг не понял, что могло случиться. «Какой страх», «почему страх».