Чтение онлайн

[На полях: ] Я был на выносе Креста. Будь светла — я весь твой, а ты — вся моя!

Ты о поездке в Мюнхен с шефом остановилась на телефонном заказе билетов. Твоя воля: хочешь — дошли. Меня это никак не будоражит.

Скоро — 13 марта? муч. Александра? — день Ангела папочки! Он — Святой, он — _ж_и_в_о_й!! Как это хорошо, Господи!

Какая ты _р_о_в_н_а_я, деловая! _м_о_я_ Оля… моя лю-ба!..

Как ты прелестна на фото «у микроскопа», какая чистая, светлая, тихая, родная.

Я целовал твой лобик, твой пробор, — очень мне по душе, как ты просто причесана!

166

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

19. III.42 6 вечера

20. III. — 1 ч. дня

Олюшечка,

Сейчас твое письмо, 9-го, из ателье парикмахера, где ты, милая франтиха, завивалась. Молодец, Олёк, так и надо, — и надо позабыть о почке: не угнетай себя думами, мнитка, — уверен, что все будет хорошо. Тысячи больны почками, и спокойно живут без операций, пьют воды, — почему, непременно, операция? заработать хирургам надо? Не соглашайся, пока все не проверишь. Видишь, тот «рвач» — именно «рвач», а не врач, — настаивал рвать коренные зубы, а вот Серов и твой берлинский не видят надобности. Будь же спокойна, ласточка, Господь да избавит тебя от тревог и… «рвачей». Мой гениальный диагност Серов верно говорит, как лечиться тебе: так же и берлинец определяет: укрепиться, отдохнуть, питаться. И никакой не надо цистоскопии, — ты здорова, и все пройдет. Пойми же: если бы у тебя была, действительно, болезнь почек, неужели бы не сказалась за эти два года? Ясно: «болезнь» вызывается — т. е. болевые ощущения и «явления» — периодически! — какими-то неблагоприятными условиями жизни… — я думаю, что и твоим похуданием, почка может «забалтываться», а при слабости сосудов и кровоточить. Не _н_а_д_у_м_ы_в_а_й! — Роднушечка Оля, я счастлив, что хоть клюква тебе понравилась, и конфеты. Милочка моя… ну, чем, чем мне тебя порадовать, приласкать? Ну, конечно, этот «нарочитый» самое важное и оставил, печенье «дрикотин», витаминное, там и я. Но это все то же я, только среднего размера, — и неудачный. И — все духи!! Ну, не злодей?! Ну, что ему стоило опустить флаконы в бездонные карманы рясы? кто его из французских таможенных ищеек стал бы беспокоить?

Детка, я тебе много написал писем: на Сережу, на деревню… — : 27 и 28.II, и от 3.III — два: на Сережу; тебе: от 7, от одиннадцатого, закрытое; 12, открытку, 17.III закрытое и последнее — 18–19, с пасхальным яичком, с Гроба Господня, с сухой иерусалимской травкой. Гг. цензоры — христиане, и я уповаю, что они не вернут мне «святой привет», пасхальный. Как я счастлив, что тебе хочется писать. Спрашиваешь, — буду ли рад? Да это же больше радости, это — счастье, это — свет мне. Оля, неужели стал бы я тебя неосновательно обнадеживать, чтобы ты после впала в отчаяние?! Я _з_н_а_ю, я верю, как в себя — в тебя. Ты _д_о_л_ж_н_а_ — и ты будешь! — писать. Это смысл и цель твоей жизни. И не «пока», а — всей жизни.

Зачем тебе жить «из чемодана» (какое удачное словечко!), на твоем «юру», в церковном доме? Ты должна отдыхать, не думать об «утре»[267]. Обедать, завтракать ты могла бы в хорошем ресторане. У меня есть сведения, раз говорю так. Слыхала ты про фирму «Руссель» — это такие мягкие корсеты, «дающие форму женскому бюсту» и проч. Известная фирма, тратившая на одну рекламу миллионы франков в год. Хозяйка этой фирмы…662 — муж ее, караим, года три тому скончался от сердца… — так вот она — она родная сестра той караимки, которая с мужем меня дружески опекает, т. к. у них «русская лавочка», и я через них достаю чего-нибудь, чего мне не хватает, т. е., вернее, они мне достают, мои милые читатели… — так вот эта г-жа была недавно в Голландии, и говорит, что в ресторанах кормят чуть ли не лучше, чем до войны. А в кафе подают кофе со сливками! На две-три недели ты могла бы пользоваться рестораном, не разорится же «голландское наследство»?! (Ибо теперь это — «наследство», т. к. «основной капитал» перешел к японцам, чего я всегда ждал: что легко наживается, то еще легче проживается). Ваша Вильгельмина663 — не твоя, милка моя, не твоя, ты вся _н_а_ш_а, и для тебя никакой «вашей» Вильгельмины — не существует, знаю… — так вот эта Вильгельмина получала доходов в год — 600 млн. долларов! И — беднилась. На свадьбу дочери пожелала украсить свой _п_у_с_т_о_й_ храм цветами… — лучшая фирма в Гааге представила смету: 500 гульденов. До-ро-го-о! Тогда фирма заявила: разрешите, мы не возьмем ни гроша. Разрешила, всемилостивейше. Так вот, я и говорю: кушай в ресторане. А ванна… — да разве в Гааге нет отапливаемых «салон дэ бэн»?? Не лишай же себя привычного! Ты упрямка, знаю… и я боюсь… не приняла бы от меня, если бы я попытался послать тебе сколько-нибудь. Олюнь-чик, не сокращай себя, не утомляйся, — живи светлой радостью, — если это радость? — что твой далекий Ваня только тобой и жив… — ты _в_с_е_ для меня! Олюнчик, ты начнешь писать, и все боли твои кончатся, и не будешь замечать дней. Ждать недолго. Мы встретимся, как верные друзья, самые-самые близкие, на веки-вечные. Неизменные. Как я слышу душу твою! О, свет мой незакатный, немеркнущий! О, какая ты гениальная девчурка! Ты для меня девчурка, детка моя… Будь здорова. Никакой операции, выкинь из головы. Только лечение, воды, режим. Ты же — молодая женщина, и лишь «нервное истощение» внесло смуту в жизнь твою органическую, а никаких там «болезней», — нет их.

Почему не сказала мне адреса, где ты: я бы прямо на тебя писал. А теперь и не знаю, где и когда получишь мои письма. Могут пропадать при пересылке. И где ты сейчас — 19-го, — не знаю. А с твоего сегодняшнего письма прошло десять дней!

Ты говела? Поздравляю тебя с принятием Св. Тайн, чистая моя. Ты всегда чистая, всегда отроковица, страдальница. А когда же получу твой рассказ «Первое говенье»? Зачем ты томишь меня? Умница ты, всегда находишь _с_в_о_е_ слово: вот и сегодня: «жить из чемодана»: лучше сказать нельзя. Я перечитываю «Пути». У меня уже — 38 стр. есть, но надо зорко следить: в 1-м томе поставлен ряд вопросов, на них надо ответить… — художественно-логично. Сейчас я даю «Уютово», и Даринькину _ж_и_з_н_ь_ в нем, в _н_о_в_о_м. И раскрываю в ней… _н_о_в_о_е. Она плещется в _н_о_в_о_м_ для нее, в _к_р_а_с_о_т_е_ мира Божьего. Какие утра видит! какие но-чи..! Она ждет… Диму… — его письма. И близится день, когда В[иктор] А[лексеевич] — в раздражении? — проговаривается о его гибели. Как она отзовется… — еще не знаю… — это «ложная гибель». Потом заезжает казачий офицер… — это после «галлюцинаций» ее… Это труднейшее место… за чайным столом, на покошенной площадке… — ох, не знаю, образы — толпой, все во мне еще путается… ищу… Найду! Но все будет медленно развиваться, тихо, как нетороплива жизнь в усадьбе русской… и этот навязавшийся молодой художник664, — один из бывших владельцев «Уютова», все еще не в силах уехать, — он живет в дворовой избе-флигелечке… — и _о_д_е_р_ж_и_м_ Дари. Ну, видишь, какая путалка я… сам кручусь с ними… — и снова почти влюблен в Дари… в которой — _к_о_г_о_ вижу? Ты-то знаешь. Ты му-драя. Так проходит год. Только на следующее лето появляется Дима… — после очень длительной болезни — ранение в голову! Вот тогда-то… душный июльский день. И… скорая гибель Димы. Но о ней Дари не узнает очень долго. Новые — Хрисанф и Дария665. Нет, в одной книге не уместить, теперь вижу. Путь страданий Дари… ее отвержение жизни для себя, ее — «для ближнего». Ее служение. Много-много…

Завтра пойду в собор, слушать пение на «Похвалу Пресвятой Богородицы». Знаешь, Олёк, эти дни без тебя, когда ты в моем сердце, когда ты — _в_с_е_… — дни эти — дни пропадающие… я срываю их с календаря… почти _п_у_с_т_ы_м_и. Я их оплакиваю, пропавшие. Но я не прихожу в отчаяние. Столько кругом страданий. Какая-то невзаправдашняя жизнь… Если случится потомкам читать наши письма, подивятся на твои «хлебные боны», на «раскупленные города»… Ах, милая… все _э_т_о, весь мир петлей опутавшее, все это — _и_т_о_г_и_ жизни, сбитой с рельс тем же несовершенным человеком, который путается. Виновником всего — злая человеческая воля. Ну, суди сама: справедливо ли было, захватив в лапы чуть ли не полсвета, держать другие народы в тесноте и обиде! Не дико ли, что голландский карлик владел, — ! — с соизволения иных сытых и пресыщенных, — богатствами чуть ли не в тысячи раз по территории больше его! И… еще, самое важное, — культивирование большевизма, лишь бы не поднялась национальная Россия! Это было на-руку Англии и… еврейству. Вот тот кровавый узел, который ныне разрубается мечом германским. Много грехов, у всех. За тысячелетия, не найти способа жить счастливо, при такой-то силе техники! Что за подлая слабость у человека! Вот он, грех-то. Забыт, в ущербе нравственный закон, Христов Закон, и льется кровь, и куются-куются новые гвозди, для будущих распинаний… того же человека. А мы… мы — «в круговой поруке». Об этом я писал в 1916 году666, как бы _п_р_о_в_и_д_я_ будущие петли, будущие _к_р_е_с_т_ы. Я был в тоске смертной, мой Сережечка был тогда на очень опасном пункте фронта. Так и не проходила моя тоска, пока не была накрыта _у_д_а_р_о_м_ в сердце. А теперь, для меня, _в_с_е_ — пустяк… И боль — тебя не видеть, посланную мне последнею, быть может, Господнею Милостью, Оля. _Н_а_й_т_и_ — и не увидеть… — как это было бы жестоко! Светлая Сила помогла мне найти тебя, она же и даст тебя увидеть, — верю. Верь и ты, светлая моя. Да, еще… Закон Правды, без чего нельзя человеку, — закон общий: он же и для человеческого общества, для народов. Им же должна идти и государственность, политика. Пусть узнают подлинную историю русскую: в ней найдут много _п_р_а_в_д_ы, которую иронически называли романтикой. Мы м. б. ближе всех были к Закону Христову. И нам же выпала доля суровейшая, — от Зла. Мало еще изучено влияние «еврейской морали» на политику: страшное, пагубное влияние. И чудится мне, что придет пора, когда это жестоко отзовется! «Мораль» так называемых «демократий» — не Христов Закон. Первая попытка ввести Христов Закон в государственность — это португальский опыт Салазара667. Одинокий опыт. Будем верить, что недаром прольется кровь: на ней, быть может, вырастет чудесный цветок — счастливое, чистое будущее людское. Дай Бог.

Ольгуна, даром своим служи, буди в людях светлое, чистое, — песнью твоего сердца, благостностью твоей Души. Многое ты взяла от жизни, и оно скажется. Чистая моя детка, как я тебя лелею в грезах, как я люблю, как чту тебя! О, милая дружка… как я хотел бы тебя увидеть, от сердца к сердцу шепнуть — чистая моя радость, свет мой! Напиши же мне об образе, который Душе твоей — 10-летке Оле — представился в церкви. Какой уж раз прошу тебя?!.. Целую, крещу, — да сохранит тебя Пречистая от испытаний, болезни, тревог. Твой Ваня

[На полях: ] Ольгуна, я хочу послать тебе — переписать для тебя, — «Вербное Воскресенье». Дошло ли фото — «в шубе»?

Сегодня раскрылся последний бутон-мотылек. Яркий! С 13.XII! Живой!

167

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

28 марта 1942 Лазарева Суббота. Верба

2–30

Ольгуночка моя дорогая, я так тревожусь, как твое здоровье, моя больнушка, — последнее письмо твое — и мамино 668 — было от 18 марта! Эти дни никак не живу, — ни писать, ни думать не могу, — влачусь. Подойду к твоему цикламену — цветет последний цветок! — но какой цветок!! Поверишь, нарочно смерил: почти 10 см диагональ по размаху крылышков твоей алой бабочки. До чего сочен, ярок, — пасхальный твой привет мне, от зимы! С 13 декабря у меня, м. б. дотянет до Св. Дня. Я каждый день опрыскиваю его, и целую; тебя, родная, целую в нем. Такое во мне мутное, болезненное… — совладаю ли, пойду ли сегодня в церковь — вербу святить? Послал тебе «Вербное Воскресенье», — мой предпасхальный поцелуй. Молюсь за тебя, ночь проснусь — тобой живу-томлюсь. Ни на что не глядел бы… не могу жить без тебя, — и нет писем, этой чудесной обманки в разлуке нашей. Я понимаю, ты в подавленности, в оторопи, не до писем тебе, — и не принуждай себя, я все вынесу. Ты дана мне — как милость, уже _с_в_е_р_х_ _в_с_е_г_о, и я ценю это, и я смириться должен: дар такой — ты! — дар милосердия, и принимаю его благоговейно. Знаю. Но я твоими страданиями томлюсь… и порой виню себя: м. б., _ч_е_р_е_з_ меня это все у тебя, — так я тебя тревожил своим безумством, девочка моя, ты так переживала, так страстно воображала несуществующие мученья, скорбь, — через меня, подрывала здоровье, слабела… Прости, родная, — мы безумцы оба, и из такой чудесной встречи часто творили «трепет без конца». Но ведь в «трепете»-то этом — какая _ж_и_з_н_ь! Ах, Олёк мой…

Господь да смилуется над нами! Только бы ты Пасху увидала, была бы в церкви! Только бы миновала тебя болезнь, не было бы мучительного, изводящего тебя ожидания, — я говорю о хирургическом вмешательстве. Этого не должно быть. М. б., почки ни при чем тут? Когда-нибудь — не теперь, — я скажу тебе, до чего же мы созвучны! Смешно мне даже… Скажу только одно: я _о_т_о_з_в_а_л_с_я_ собой на творящееся с тобой. — !!! Заболел немного, но сегодня все тот же. Пустяк со мной был — ни в какой связи с моей «спящей» язвой… — понимаешь, я смеялся: если бы Ольгуша знала! Что за «созвучие»! И это чуть ли не впервые со мной! Будь покойна, — ты бы рассмеялась! Словом — я твой… _д_р_у_ж_к_а! Во _в_с_е_м.

Во мне еще томление, творческое… грусть. Я пока оставил писанье, — _н_е_ _м_о_г_у, когда ничего о тебе не знаю, когда ты во мне — _в_с_е. И знаешь, как Пушкин верно определяет такое настроение… — когда _ж_д_е_ш_ь_ радости новой — захвата работой? Это стихотворение — «Т_Р_У_Д»669:

Миг вожделенный настал: окончен мой труд

многолетний.

Что ж непонятная грусть тайно тревожит меня?

Или, свой подвиг свершив, я стою, как поденщик

ненужный,

Плату приявший свою, чуждый работе другой?

Или жаль мне труда, молчаливого спутника ночи,

Друга Авроры златой, друга пенатов святых?

Олечек, это так верно! Всегда, окончив, — или — временно оставив! — труд, стоишь растерянный… «ненужный». Так было всю жизнь. Я писал — и жил. Кончал — и — «работник ненужный». Ты — мой труд. Ты больна, нет вести от тебя, о тебе… — грусть тайно тревожит меня, мне ничего не надо, все _н_е_ _н_у_ж_н_о, и я — _н_е_ _н_у_ж_е_н. Да, Оля… — ты… — самый светлый, самый радостный… творческий труд! Я нашел тебя, ты нашла меня, — я пою тебя, живу тобой. Маме не совсем понятны «такие отношения»… — не зная друг друга — _ж_и_т_ь_ друг другом! Для меня все творческое — _м_о_е, живая сущность. Думаю — так и для тебя. Ведь ты вся — в творческом. Мы, в далях, — мы — призрачность для других… мы — для нас — живей, сущней самой подлинной сущности. Мы _т_в_о_р_и_м_ себя, взаимно. И — не ошибемся, не обманем себя, а найдем друг в друге высшую полноту, желанную. Творческое становится — творением, порождением, дитёй души, сердца, мысли. Мы обогатили нашу жизнь, — _и_з_ _с_е_б_я_ _ж_е. Творили из действительно _ж_и_в_о_г_о_ в нас, невыдуманного. Олёк, дай глазки… поласкайся киской (помнишь — писала?)… мне так одиноко.