Ромен Гари, хамелеон
Шрифт:
В начале 1973 года Ромен Гари уволил Мартину Карре под предлогом временных денежных затруднений. А сам отправился в Женеву, заперся у себя в квартире на улице Муайбо и начал писать. Через два месяца он позвонил Мартине и велел срочно возвращаться. Когда она вошла в его кабинет, он объявил, что намерен напечатать книгу под новым псевдонимом, а она должна пообещать хранить эту тайну.
За время отсутствия Мартины Гари успел написать первый черновик «Голубчика», книги, похожей по структуре на юношеские, оставшиеся неопубликованными произведения «Вино мертвых» и «Буржуазия».
Новый псевдоним был нужен Гари для того, чтобы в очередной раз сотворить несуществующего писателя. Он отказывался идти на поводу у враждебно, а иногда и агрессивно настроенных критиков, которые были ниже его и не понимали достоинств творческой мысли, опиравшейся на аллюзии и метафоры. Он хотел незаметно для всех вернуть себе власть над собственной писательской судьбой. Но были и другие причины, по которым Ромен Гари пошел на эту авантюру. Он сам о них говорит в «Жизни и смерти Эмиля Ажара», написанной в марте 1979 года, за несколько месяцев до самоубийства:
Я устал от самого себя. Устал от этикетки Ромена Гари, которую на меня приклеили и с которой я хожу вот уже тридцать лет с того самого момента, когда утрам молодой авиатор, автор «Европейского воспитания» проснулся знаменитым после слов Сартра в «Тан модерн»: «Через несколько лет мы поймем, действительно ли „Европейское воспитание“ — лучший роман о движении Сопротивления». Тридцать лет! «На меня обиделись». Быть может, подсознательно я сам этого хотел. Так было проще: существовал готовый образ, нужно было просто подыграть. Это позволяло мне не раскрываться полностью.
А главное, я мечтал вернуть юность, радость от первой книги, от первой публикации — мечтал начать заново. Начать заново, пережить вновь счастливые моменты, стать кем-то другим всегда было для меня большим соблазном. Да, на задней обложке моих книг было написано: «исключительно разносторонний человек… авиатор, дипломат, писатель…» Но что с того? ровным счетом ничего, ноль, колыхание травы на ветру, и вместе с тем жажда абсолюта. Все мои официальные жизни, в некотором смысле упорядоченные, двоились и троились другими, менее доступными чужому глазу, но каким бы любителем приключений я ни был, мою жажду не утолила ни одна из них. Дело в том, что мною всецело владел древнейший соблазн Протея — соблазн множественности. Я алкал жизнь во всех ее формах и проявлениях, но каждое новое ощущение только усиливаю мой голод. Мои противоречивые порывы постоянно разрывали меня на части, и думаю, что я не сошел из-за этого с ума лишь благодаря женщинам и литературе, чудесным образом позволявшей мне перевоплощаться вновь и вновь. Я всегда был кем-то другим. И стоило мне обрести что-то постоянное — сына, любимую женщину, пса Сэнди, — как я страстно привязывался к этому предмету.
Может быть, эти обстоятельства психологического свойства объясняют рождение, недолгую жизнь и смерть Эмиля Ажара лучше, чем я сам вначале думал.
Это стало вторым рождением. Я начинал жизнь заново. Всё опять было в моих руках.
Создавалась полная иллюзия самотворения.
На литературной сцене Франции тех лет господствовал «новый роман», а Гари стоял особняком. Ему хотелось дать урок читателям, не замечавшим никого, кроме Ролана Барта и Филиппа Соллерса. Гари был неугоден, его никто никуда не приглашал, его не цитировали:
Всё, что важно, — это цитируют тебя или нет, а я принадлежу к проклятому племени писателей, которых никогда не цитируют… я яркий их представитель… я могу говорить всё, что мне заблагорассудится… молоть чепуху… могу даже довести до сердечного приступа ваших жалких интеллигентиков… но никогда, слышите, никогда вы не прочтете: Гари пишет… Гари полагает… по мнению Гари… с точки зрения Гари… вот заимствовать у меня, разобрать по косточкам меня разберут, это да… исключительно неприятное ощущение, будто вам при каждом удобном случае чистят карманы… но вот сослаться на меня — ни за что… как можно… да как будет выглядеть лопух, который додумается, обобрав меня, сказать: По словам Гари…?
— ерничал он перед Бернаром-Анри Леви{687}.
Первый вариант «Голубчика» Гари писал на отдельных листах черными чернилами, а над вторым, исправленным, работал в Пуэрто-Андре с марта по 7 июля 1973 года, переписывая его голубыми чернилами и подшивая в толстые черные папки, которых в итоге набралось четыре. Рукопись перепечатала Мартина Карре.
К Гари вернулся творческий порыв, свобода, юношеская дерзость, но ко всему этому прибавились мастерство и отточенность стиля, приобретенные за годы писательской карьеры. В «Голубчике» он поднял темы, которые будет развивать и в следующих романах, подписанных псевдонимом Эмиль Ажар. В первый раз после «Пляски Чингиз-Хаима», «Чародеев» и «Повинной головы» Гари частично черпал вдохновение в своих еврейских корнях.
Однако в «Голубчике», как и в остальных книгах Ромена Гари, следует читать между строк.
Тогда я спросил у хорошего врача, не грозит ли мне самому стать питоном, раз за евреями еще две тысячи лет назад утвердилась репутация ростовщиков, которые, как удавы, душат своих должников; тот ответил, что это вполне возможно{688}.
Эта книга была написана нарочито неправильным языком: она пестрит каламбурами, языковыми парадоксами, намеренными ошибками, многочисленными случаями употребления одного слова вместо другого. Синтаксис тоже подвергся умелому препарированию. Также Гари неоднократно делает отсылки к еврейской культуре. Фамилия возлюбленной Кузена — Дрейфус, «как у всех чернокожих гвианцев», а соседа с четвертого этажа зовут Цурес — на идиш это слово означает «забота». А что говорит Кузен профессору Цуресу, столкнувшись с ним на лестнице? «Как и у вас, у меня, конечно, тоже есть в запасе истории убийств и преследований на случай, когда грустно и одиноко».
В мистификации Гари помог его приятель Пьер Мишо, с которым в Пуэрто-Анд-ре познакомилась и Мартина Карре. Этот бизнесмен был вынужден покинуть Лазурный Берег и теперь занимался импортом и экспортом цветных металлов в Бразилии; его парижский офис находился по адресу: улица Перш, 11, в районе Маре.
С самого начала Гари принял меры предосторожности, дабы никто не мог использовать ни его настоящее имя, ни псевдонимы. Он передал своему женевскому адвокату Шарлю-Андре Жюно и его коллегам из Нью-Йорка Сидни Дэвису и Майклу Ремеру все документы, подтверждающие его авторство в отношении книг, написанных под псевдонимом Эмиль Ажар.
Гари поручил Пьеру Мишо отнести рукопись в издательство и поговорить с Робером Галлимаром. На следующий день секретарь доложил Галлимару, что его очень хочет видеть какой-то господин. Робер хотел послать к нему одного из сотрудников издательства, но неизвестный настаивал на личной встрече, утверждая, что пришел по просьбе друга Альбера Камю. С Камю Галлимар был сам в теплых дружеских отношениях.
В кабинет вошел невысокий коренастый блондин, представившись: «Меня зовут Пьер Мишо, я инженер, приехал из Бразилии. Там я познакомился с одним человеком — не имею права открыть вам его имя, потому что он не может приехать во Францию. Он просил меня передать эту рукопись лично вам».
Робер Галлимар, ожидавший очередного графоманства, был приятно удивлен уже первыми страницами «Одиночества питона в Париже». Он решил представить это произведение в литературно-художественный совет на предмет опубликования. Пьеру Мишо он объяснил по телефону, что придется немного подождать решения вопроса.
На следующий день Ромен Гари легко нашел предлог пригласить Робера Галлимара в гости. Войдя в гостиную, тот увидел рядом с Гари Пьера Мишо — лицо этого человека показалось ему знакомым, но он не мог вспомнить, что видел его два дня назад у себя в кабинете. Тогда Гари сказал: «Ты памнишь того господина? Понял теперь, что к чему?» Галлимар недоверчиво спросил: «Ромен, неужели это подстроил ты?» — «Да, я. Теперь ты в курсе и должен дать мне слово, что никому об этом не скажешь».